— Я уже два дня горю в жару, а ты даже чаю мне не сделал! Ты не муж—ты никчёмное существо! С этого момента, если захочешь набить себе рот, готовь сам! «Дим… Дима, пожалуйста… сходи в аптеку.» Голос прозвучал чужим—сухим и ломким, как прошлогодние листья. Алина едва его узнала. Он скреб горло, и каждое слово отдавалось в голове тупым, жгучим ударом. Она лежала, прижавшись к пропитанной потом подушке, уставившись в потолок, который казался медленно опускающимся, угрожающим раздавить её. Всё тело стало сплошной точкой боли. Каждый сустав, каждая кость—словно месиво из битого стекла, и даже малейшее движение—просто повернуть голову—вызывало новую волну мучений. Жар был не просто температурой—он был живым существом, забравшимся под кожу, залившим в её мышцы свинец и теперь плавящим изнутри. Из гостиной доносился ритмичный стук клавиш и злые щелчки мыши, прерываемые короткими гортанными выкриками. Это был мир Димы. Мир, в который он погружался полностью, надев огромные наушники, похожие на лётный шлем. Там, в виртуальности, шли бои, брались базы, лилась цифровая кровь. Там—он был кто-то. Командир. Герой. Здесь, в их маленькой квартире,—просто сгорбленный силуэт в геймерском кресле. «Дима, слышишь? Мне очень плохо. Мне нужны жаропонижающее и… что-нибудь для горла.» Она видела его спину. Широкую, сильную—и теперь напряжённую от азарта игры. Он не повернулся. Только левая рука на миг поднялась от клавиатуры и совершила неопределённый жест в воздухе: «слышу, понял, оставь меня». «Сейчас, минутку…» Этой «минуты» так и не наступило. Время стало вязким, липким сгустком. Минуты сливались в часы, солнечный свет, просачивающийся между рамой и створкой, гас в серых сумерках и тонул в густой темноте. Алина погружалась в липкий, кошмарный сон, где её преследовали жаркие волны и гротескные тени, чтобы снова всплыть в реальность—в боль, жажду и нескончаемый звук его битвы. Ей снился обычный куриный бульон. Не деликатес—самая простая еда: горячая солёная жидкость, что может согреть изнутри и вернуть хоть каплю сил.
В какой-то момент звуки в гостиной изменились. Прозвенел домофон, короткий диалог, шорох. Потом по квартире поплыл запах. Густой, пряный, убийственно аппетитный—аромат горячего теста, расплавленного сыра и пепперони. Пицца. Он заказал себе пиццу. Эта мысль не вызвала злости—на это не осталось сил. Пришла только тупая, безнадёжная тоска. Он был там, в десяти метрах, ел, жил, веселился, а она—здесь, в их спальне, растворялась в лихорадке—забытая, как никому не нужная вещь. Собрав остатки воли, она окликнула его снова, на этот раз голос вышел почти всхлипом. «Дима… воды, пожалуйста… пить хочу.» В этот раз он отреагировал. Снял одно ухо, повернул голову. Лицо, освещённое голубым светом монитора, показалось ей чужим, незнакомым. В глазах горел азарт, на губах застыл полуулыбка предвкушения победы. Он смотрел на неё, но не видел. Его взгляд скользнул по ней, как по мебели. «Ща, дай матч доиграю. Финал почти.» Он надел наушники обратно, и стена звука полностью отсекла его от неё. Алина закрыла глаза. «Дай доиграю матч». Эта фраза, брошенная с лёгкой досадой, стала последним гвоздём в крышке её терпения. Она больше не просила. Просто лежала и ощущала, как по щеке ползёт горячая слеза и тут же испаряется на горящей коже. Она была не просто больна. Она была одна. Совершенно, абсолютно одна в одной квартире с мужчиной, который когда-то обещал быть рядом в радости и в болезни. Похоже, грипп с сорокаградусной температурой не относился ни к тому, ни к другому. Время перестало существовать. Оно растворилось в цепи липких тяжёлых снов и коротких мучительных пробуждений. Алина не знала, сколько прошло—день или вечность. Но в какой-то неопределённый момент она поняла: внутренний огонь угас. Вместо палящего жара пришла влажная изнуряющая слабость. Тело, недавно печка, стало чужим и холодным. Простыни под ней были сырые и липкие, и омерзительный привкус болезни разъедал рот. Жажда. Всепоглощающая.
Не просто желание пить, а физическая необходимость—крик каждой клетки обезвоженного тела. Она опустила ноги на пол, и сразу комната накренилась и поплыла, теряя очертания. Алина зажмурилась, вцепившись в матрас, чтобы переждать прилив головокружения. Звуки из гостиной никуда не исчезли—изменился лишь тон. Теперь это было не яростное сражение, а глухое эхо какого-то стрима да периодические замечания Димы невидимым собеседникам в чате. Он жил. Его мир вращался. Путь на кухню стал подъёмом на Эверест. Каждый шаг отдавался ударами в висках. Опираясь на стену, как дряхлая старуха, она медленно, шатко двинулась вперёд. Воздух в коридоре застоялся, отдавал кислым и старым. Выйдя из полумрака спальни в кухню-гостиную, она на миг ослепла от дневного света и застыла, пытаясь сфокусировать взгляд. Когда удалось—увидела. Это был не просто бардак. Это был памятник эгоизму, воздвигнутый за два её адских дня. На журнальном столике громоздилась пирамида из трёх коробок от пиццы, лоснящихся застывшим жиром. Рядом—куча банок от энергетиков и липкое кольцо от разлитой колы. В раковине башня грязных тарелок, кружек и вилок тонула в мутной, вонючей жижке. Крошки и фантики были разбросаны по полу. Он не просто не убирал за собой; он методично превратил их общий дом в свою личную берлогу—пещеру мусора, где единственным чистым и ярким пятном был монитор. Алина перевела взгляд на него. Дима сидел к ней спиной в том же кресле, в тех же наушниках. Он её не заметил. Он был там, в мире, где всё просто и ясно—где нет больных жён, нет быта, нет ответственности. Она пошла к холодильнику, открыла, достала бутылку минеральной воды. Жадно сделала несколько больших глотков, чувствуя, как жизнь возвращается в вены. В этот момент, услышав, что холодильник открылся, он повернулся. Снял наушники с ленивым, равнодушным интересом на лице. Взгляд скользнул по ней—растрёпанная, бледная, в несвежей футболке—и на губах промелькнула кривая ухмылка. «О, оклемалась? Уже есть хочешь, да?» Фраза канула в её звенящую пустоту, как камень в глубокий колодец. Не «Как ты?» Не «Тебе что-нибудь нужно?»—а просто банальное, потребительское «оклемалась», словно речь о чинённом бытовом приборе, наконец-то готовом
снова работать. И тут же—его нужда: «есть». В этот момент вся её физическая слабость испарилась—смытая волной чистой, жгучей злости. Она посмотрела на него, на горы мусора вокруг, и впервые за два дня почувствовала себя невероятно сильной. Вселенной, которая ещё недавно кружилась и плыла перед глазами, вдруг застыла и стала острой, как лезвие. Слабость, затуманивавшая сознание, выжгла белая ярость. Это была не истерика, не женская блажь. Это был взрыв—глубокий тектонический сдвиг, который в уютном мире пикселей и фастфуда Дима никогда не предвидел. «Голодный?»,—голос Алины хрустнул, не от слабости, а от чудовищного напряжения. Он прозвучал, как резкий треск ломкого льда. «Ты серьёзно? Я два дня варилась в собственном поту, не могла даже встать и дойти до туалета! Я умоляла тебя—умоляла, как нищенка,—сходить купить мне таблетки! А ты что сделал? Пошёл доигрывать свой матч! Я так хотела пить, что губы прилипали к зубам, а ты жрал свою пиццу, и этот запах тянулся в спальню! Я там задыхалась, а ты даже не пришёл!» Она не кричала—она швыряла слова. Каждое слово—тяжёлый, острый камень в его непроницаемое спокойствие. Обвинения были такие конкретные, такие неопровержимые, что у него не получалось ответить привычно—«сама виновата» или «преувеличиваешь». Дима наблюдал этот взрыв с ленивым превосходством. Откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди, с тем выражением, которое Алина ненавидела больше всего—покровительственно-насмешливым, слушая лепет капризного ребёнка. Он ждал. Ждал, пока поток иссякнет, пока она устанет и он сможет снова надеть наушники. Даже не пытался понять суть её слов. Для него это был шум. Фон. Наконец, Алина умолкла. Не потому, что закончились слова, а потому, что вдруг остро поняла—бесполезно. Абсолютно. Как читать стихи в глухую стену. Она посмотрела на него—его осанка, насмешка в уголках губ—и вся злость тут же сжалась в тяжёлый, ледяной ком в груди. Дима театрально помолчал секунду и с насмешливой заботливостью спросил: «Лучше стало?» Это была последняя ошибка. Он ждал слёз, упрёков, новой сцены.
Он не был готов к тому, что случилось дальше. Алина не ответила. Она посмотрела ему в глаза несколько секунд, и в её взгляде не осталось ни боли, ни обиды—только холодная, отчуждённая решимость хирурга перед тяжёлой операцией. Потом она отвернулась. «Я уже два дня горю в жару, а ты даже чаю мне не сделал! Ты не муж—ты никчёмное существо! С этого момента, если захочешь набить себе рот, готовь сам!» С этими словами она резко открыла дверцу холодильника. Холодный туман повалил ей наперерез, обволакивая фигуру. Дима наблюдал, озадаченный. Что она делает? Собралась есть одна? Обиделась? Мысли показались ему детскими и смешными. Но Алина не взяла ни тарелки. Её руки крепко обхватили большую пятилитровую кастрюлю наваристого, тёмно-рубиново-красного борща, сваренного ещё до болезни. С трудом она вытащила её и поставила на пол. Затем взяла тяжёлый контейнер с золотистым пловом, пропитанным мясом и специями. Он отправился на пол, рядышком с борщом. Потом—гуляш, тушёная капуста, куриные котлеты—всё, что она тщательно заготовила для нескольких дней. Дима смотрел на батарею кастрюль и контейнеров на полу кухни—ещё не понимая замысла. Мозг не желал вставлять это ни в одну логическую схему. Глупое, растерянное выражение застыло на его лице. Он приоткрыл рот, но Алина, не глядя на него, взяла самую тяжёлую кастрюлю—борщ—и пошла в ванную. Дверь была распахнута. Белоснежный фаянсовый унитаз—обычно простой предмет—сейчас напоминал жертвенник. Алина встала над ним, держа тяжёлую кастрюлю. Руки её не дрожали. Она наклонилась чуть вперёд, и густая, рубиновая струя борща—куски мяса и овощей отчётливо видны—бухнулась в воду. Запах свёклы, чеснока и наваристого бульона—аромат дома, уюта, заботы—заполнил маленькую комнату, смешавшись с резкой хлоркой от блока. Дима, замерев на кухонной двери, смотрел, но мозг не воспринимал происходящее. Это было за гранью понимания. Неверно. Абсурдно. «Ты… что ты делаешь? Вообще двинулась?» Она не удостоила его ответом. Она взглянула, как последний кусок картошки исчезает в водовороте, и с механической точностью нажала на кнопку смыва. Рёв воды, бурлившей в бешеном водовороте,—её единственный ответ. Звук был оглушительно финальный, как точка в конце очень длинного предложения. Поставив пустую кастрюлю на кафель, она молча вернулась на кухню. Лишь тогда до Димы начал доходить масштаб происшедшего.
Это был не срыв. Это было методичное, холодное уничтожение. «Ты с ума сошла?!»—завизжал он, когда она взяла контейнер с пловом. Его голос сорвался на визг. «Да это же еда! Продукты! Ты знаешь, сколько всё это стоит?!…Продолжение в комментариях — «Дим… Дима, пожалуйста… сходи в аптеку.» Голос был странным, сухим и ломким, как прошлогодние листья. Алина едва его узнавала. Он царапал пересохшее горло, и каждое слово отдавалось в голове тупым, раскалённым ударом. Она лежала, вдавленная в подушку, пропитанную потом, глядя на потолок, который, казалось, медленно опускался, грозя раздавить её. Её тело превратилось в сплошной центр боли. Каждый сустав, каждая кость ощущались как куча битого стекла, и любое движение—even самое малое, например, повернуть голову—приносило новую волну мучений. Жар был не просто температурой; это было живое существо, поселившееся под её кожей, залившее мышцы свинцом и теперь плавившее её изнутри. Из гостиной доносился ритмичный стук клавиш и яростные щелчки мыши, перемежающиеся короткими, гортанными вскриками. Это был мир Димы. Мир, в который он нырял с головой, надевая огромные наушники, похожие на шлем лётчика. Там, в виртуальной реальности, бушевали битвы, захватывались базы и лилась цифровая кровь. Там он был кем-то важным. Командиром. Героем. Здесь, в их маленькой квартире, он был всего лишь сгорбленной фигурой в геймерском кресле. «Дим, ты меня слышишь? Мне очень плохо. Мне нужно что-то от температуры и… что-то для горла.» Она видела его спину. Широкие, сильные плечи, сейчас напряжённые от возбуждения игры. Он не обернулся. Только его левая рука на секунду оторвалась от клавиатуры и сделала в воздухе неразборчивый жест, который должен был означать: «Слышу тебя, понял, оставь меня в покое.» «Мгм, сейчас…» «Скоро» так и не наступило. Время превратилось в вязкую, липкую массу. Минуты слились в часы. Солнечный свет, просачивавшийся сквозь щёлку между окном и рамой, уступил место серым сумеркам, а затем утонул в плотной темноте. Алина провалилась в липкий, кошмарный сон, где за ней гнались горячие волны и перекошенные тени, а потом вновь всплывала в реальность—в боль, жажду и нескончаемые звуки его сражений. Она мечтала о простом курином бульоне. Не о деликатесе, а об самой базовой еде—горячей, солёной жидкости, способной согреть её изнутри и дать хотя бы каплю сил. В какой-то момент звуки из гостиной изменились.
Дверной домофон зазвенел, короткий обмен словами, шелест. И вскоре по квартире поплыл запах. Густой, пряный, убийственно аппетитный—запах горячего теста, расплавленного сыра и пепперони. Пицца. Он заказал себе пиццу. Эта мысль не вызвала у неё злости—у неё не было сил злиться. Она принесла лишь волну тупого, безнадёжного отчаяния. Он был там, в десяти метрах, ел, жил, наслаждался, а она была здесь, в их общей спальне, медленно растворяясь в жару, забытая, как что-то ненужное. Собрав последние силы, она позвала снова, и на этот раз её голос прозвучал почти как всхлип. «Дим… воды, пожалуйста… я хочу пить.» На этот раз он отреагировал. Снял одну часть наушников и повернул голову. Его лицо, освещённое голубоватым светом монитора, казалось чужим и незнакомым. В глазах горел азарт, на губах застыла полуулыбка предвкушаемой победы. Он смотрел на неё, но не видел её. Его взгляд скользнул по ней, словно она была просто частью мебели. «Я доиграю матч. Почти финал.» Он снова надел наушники, и звуковая стена полностью отгородила его от неё. Алина закрыла глаза. «Я доиграю матч.» Эта фраза, брошенная с лёгким раздражением, стала последним гвоздём в гробе её терпения. Она больше не просила. Просто лежала, чувствуя, как по щеке скользнула горячая слеза и тут же испарилась на раскалённой коже. Она была не просто больна. Она была одинока. Абсолютно, совершенно одинока в одной квартире с мужчиной, который когда-то обещал быть рядом в горе и в радости. Похоже, грипп с температурой под сорок не подходил ни под одну из этих категорий. Время перестало существовать. Оно растворилось в череде липких, тяжелых снов и коротких, мучительных пробуждений. Алина не знала, сколько прошло—день или вечность. Но в какой-то неопределённый момент она поняла, что огонь внутри неё угас. Жгучий жар сменился сырой, изнуряющей слабостью. Тело, что недавно было пылающей печью, теперь казалось чужим и холодным. Простыни под ней были влажными и липкими, а рот наполнил отвратительный привкус болезни. Жажда. Всепоглощающая. Не просто желание пить, а физическая нужда, крик каждой клетки обезвоженного тела. Она свесила ноги с кровати, и комната тут же закачалась, поплыла, потеряла очертания. Алина зажмурилась, вцепившись в край матраса, переживая волну головокружения. Звуки из гостиной никуда не исчезли—они просто изменили тон. Там была не бешеная перестрелка, а гулкое эхо некоего потока и периодические комментарии Димы, обращённые к невидимым собеседникам в чате. Он жил. Его мир продолжал вращаться. Путь на кухню стал восхождением на Эверест. Каждый шаг отдавался в висках молотом. Опираясь на стену, как дряхлая старушка, она двигалась вперёд медленно, неуверенно. Воздух в коридоре был затхлым, с кислым и старым запахом. Покидая полумрак спальни и выходя на кухню-гостиную, она на мгновение ослепла от дневного света и застыла, пытаясь сфокусировать взгляд.
И когда у неё это получилось, она увидела. Это был не просто бардак. Это был памятник эгоизму, воздвигнутый за те два дня, что она провела в аду. На журнальном столике возвышалась пирамида из трёх коробок от пиццы, испачканных застывшим жиром. Рядом—куча банок из-под энергетика и липкое кольцо от пролитой колы. В раковине возвышалась башня грязных тарелок, кружек и вилок, утопающих в мутной, зловонной воде. Крошки и обёртки были разбросаны по полу. Он не просто не убирал за собой. Он методично превратил их общий дом в личное логово, пещеру мусора, где единственным чистым и светлым местом был экран монитора. Алина перевела взгляд на него. Дима сидел к ней спиной на том же стуле, в тех же наушниках. Он не заметил её. Он был там, в своём мире, где всё просто и понятно. Где нет ни больной жены, ни бытовых проблем, ни ответственности. Она подошла к холодильнику, открыла его и взяла бутылку минеральной воды. Сделала несколько больших, судорожных глотков, ощущая, как живительная влага возвращает её к жизни. В этот момент, услышав, как открывается дверь холодильника, он повернулся. Он снял наушники, и на его лице мелькнул ленивый, равнодушный интерес. Он оглядел её—растрёпанную, бледную, в застоявшейся футболке—и на губах появилась кривая ухмылка. — О, поправилась? Уже есть захотелось. Слова рухнули в гулкую пустоту её сознания, как камень в глубокий колодец. Не «Как ты?» Не «Тебе что-нибудь нужно?» Просто простое, потребительское «поправилась», как будто она была поломанной техникой, которую наконец-то починили и снова запустили в работу. А потом—его нужда: «есть захотелось». В этот миг вся её физическая слабость испарилась, сменившись волной обжигающей, кристально-чистой ярости. Она посмотрела на него, на горы мусора вокруг них, и впервые за два дня почувствовала невероятную силу. Вселенная, которая качалась и плыла перед её глазами, вдруг замерла, обрела лезвийную чёткость. Слабость, затуманивавшая сознание, сгорела, испепелённая белым пламенем ярости. Это была не истерия, не каприз. Это был взрыв. Глубокий, тектонический сдвиг, которого Дима в своём уютном мирке из пикселей и фастфуда никогда бы не предвидел. «Покушать хочется, да?» Голос Алины прервался—не от слабости, а от чудовищного напряжения. Это было похоже на треск льда. «Ты серьезно? Я два дня лежала здесь в собственном поту, едва могла встать в ванную! Я попросила тебя, умоляла как жалкая нищенка, принести мне лекарства! А ты?
Тебе нужно было доиграть свой матч! У меня губы прилипали к зубам от жажды, пока ты жрал свою пиццу, и ее запах тянулся в спальню! Я там задыхалась, а ты даже не пришел проверить, как я!» Она не кричала; она выплевывала слова. Каждое было тяжелым, острым камнем, брошенным в его непроницаемое спокойствие. Обвинения были такими конкретными, такими неопровержимыми, что ответить на них привычным «сама виновата» или «преувеличиваешь» было невозможно. Дима наблюдал за ее вспышкой с ленивым превосходством. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки, на лице было выражение, которое Алина ненавидела больше всего—снисходительный взгляд взрослого, слушающего бред несносного ребенка. Он ждал. Ждал, когда поток слов иссякнет, когда она устанет, чтобы он смог надеть наушники. Он даже не пытался уловить суть ее речи. Для него это был просто шум. Фон. Наконец, Алина замолчала. Не потому что закончились слова, а потому что вдруг поняла—это бессмысленно. Абсолютно. Это как читать стихи глухой стене. Она посмотрела на него, на его позу, на усмешку на его губах, и вся ее ярость тут же свернулась ледяным тяжелым комом в груди. Дима выдержал театральную паузу и сказал с насмешливой заботой: «Полегчало, раз выговорилась?» И это была его последняя ошибка. Он ожидал слез, упреков, нового скандала. Он не был готов к тому, что случилось потом. Алина не ответила. Она несколько секунд смотрела ему в глаза, и в ее взгляде не осталось ни боли, ни обиды. Только холодная, отстраненная решимость хирурга перед сложной операцией. Потом она отвернулась. «Я два дня лежала с температурой, а ты даже чаю мне не сделал! Ты не муж—ты бесполезное существо! С этого момента, когда захочешь пожрать, будешь готовить себе сам!» С этими словами она распахнула дверцу холодильника. Волна холода окутала ее туманом. Дима с недоумением следил за ее действиями. Что она делает? Есть будет одна? Будет с ним молчать? Всё это показалось ему детским и нелепым. Но Алина не взяла тарелку. Ее руки решительно сомкнулись на большой пятилитровой кастрюле—насыщенном, темно-рубиновом борще, который она сварила до того, как заболела. С трудом она вытащила его и поставила на пол. Затем ее рука взялась за тяжелый контейнер золотого плова—рис, пропитанный мясом и специями. Он встал рядом с борщом. Затем она вытащила гуляш, тушеную капусту, куриные котлеты—всё, что она заранее приготовила, чтобы было что поесть на несколько дней. Дима смотрел на батарею кастрюль и контейнеров на кухонном полу и все равно не мог понять ее замысла.
Это не укладывалось ни в одну логическую схему в его голове. Глупое, ошарашенное выражение застыло у него на лице. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Алина, не глядя на него, взяла самую тяжелую кастрюлю—борщ—и решительно пошла к туалету. Дверь в ванную была открыта. Белый фарфоровый унитаз, обычно ассоциирующийся с чем-то обыденным и утилитарным, теперь напоминал жертвенник. Алина стояла над ним с тяжелой кастрюлей. Ее руки не дрожали. Она слегка наклонилась вперед, и густая, рубиновая струя борща—куски мяса и овощей были отчетливо видны—плюхнулась в воду. Аромат свеклы, чеснока и наваристого бульона—запах дома, уюта, заботы—заполнил крохотную комнату, смешиваясь с резким хлором чистящего блока. Дима, застывший в дверях кухни, смотрел, его мозг отказывался воспринимать происходящее. Это выходило за рамки понимания. Неправильно. Абсурдно. «Что… что ты делаешь? Ты совсем с ума сошла?» Она не удостоила его ответом. Она смотрела, как последний кусок картошки исчезает в водовороте, и нажала кнопку слива с механической точностью. Рёв воды, закручивающийся в яростный вихрь, был её единственным ответом. Звук был оглушающий, окончательный, как точка в конце очень длинного предложения. Поставив пустую кастрюлю на плитку, она молча повернулась и пошла обратно на кухню. Лишь теперь до Димы начинал доходить масштаб происходящего. Это был не минутный всплеск. Это было методичное, холодное уничтожение. «Ты с ума сошла?!» — закричал он, когда она взяла контейнер с пловом. Его голос сорвался на визг. «Это же еда! Продукты! Ты вообще понимаешь, сколько всё это стоит?!» Его крик был не к ней, а к её рукам, к контейнеру, к его содержимому. Он орал про деньги, про труд, про бессмысленную трату. Он не кричал на неё. Алина вновь прошла мимо него, словно он был пустым местом. Вторая порция её заботы—пушистый ароматный рис, нежные кусочки мяса—отправилась за борщом. Золотистые зёрна кружились в воде, прежде чем исчезнуть в тёмной пасти стока. Ещё одно нажатие на кнопку. Ещё один оглушительный рёв. Ярость Димы достигла апогея. Он метался по кухне, размахивал руками, его лицо налилось багровым. «Что с тобой не так?!
Просто бери всё и выливай! Всю еду! А что мне теперь есть, а?! Ты же приготовила, а теперь всё в унитаз! Это ненормально!» Но её слова для неё больше ничего не значили. Это был просто шум, фон для её действий. Она двигалась с ровной ритмичностью конвейерной машины. Гуляш. Котлеты. Тушёная капуста. Каждый её поход с кухни в ванную уносил её всё дальше от него, от их прежней жизни. Она не смотрела на него и не реагировала на его крики. Она делала только то, что решила—уничтожить каждый мост, каждую нить, каждое реальное воплощение её заботы, к которым он так привык, ничего не давая взамен. Когда последняя кастрюля опустела, она вернулась на кухню. На полу стоял целый ряд кастрюль, пропитанных остатками еды. Дима тяжело дышал, прислонившись к стене, сверля её взглядом. Он ждал. Объяснений, новой ссоры, чего угодно. Алина осмотрела поле боя. Затем она спокойно снова открыла холодильник. В самом углу стоял небольшой пластиковый контейнер, к которому она не прикасалась. Она взяла его. Внутри были пара куриных котлет и немного гречки. Её порция. Её ужин. С этим контейнером в одной руке и вилкой—взятая из ящика с чистыми приборами—в другой, она направилась в спальню. «И это всё?!» — сипло бросил он ей в спину. «Ты просто уйдёшь?! А что мне теперь со всем этим делать?!» Она остановилась у двери спальни, но не обернулась. На секунду ему показалось, что она скажет что-то. Но она молча вошла внутрь. И тут он услышал звук громче и страшнее всех своих криков. Щёлк. Сухой металлический щелчок ключа в замке. Дима остался один. Один посреди разгромленной кухни, заваленной пустыми коробками и грязной посудой. Один, с пустым холодильником и голодом, разъедающим изнутри. Из-за закрытой двери спальни не доносилось ни звука. Там, в своём мире, отделённая тонкой деревянной перегородкой и небольшим куском металла в замке, Алина ела в покое, включая какой-то фильм. Ей становилось лучше.