“«Раз уж пришли, можете и уйти так же», — сказала Альбина, не впуская навязчивых родственников на дачу. Дача досталась ей не по наследству, и не была подарком — она купила ее сама, на свои деньги, которые откладывала несколько лет. Копила понемногу, отказывала себе во многом, ни разу не ездила в отпуск и откладывала обновление гардероба, хотя многие ее вещи уже давно требовали замены. Когда риелтор наконец показал ей этот участок — маленький, но с крепким домиком, яблонями вдоль забора и кустами смородины у калитки — Альбина сразу поняла: это он. То самое место, о котором она мечтала долгими зимними вечерами, когда за окном ревел город, а соседи сверху слушали музыку до полуночи. Переехала она в начале мая, когда земли уже оттаяли после зимы и пахли сыростью и обещанием. Квартиру в городе сдала — тихой паре, порядочным людям, которые платили вовремя и не беспокоили ее пустяковыми звонками. Деньги с аренды шли на повседневные расходы, хозяйство, семена и рассаду. Всё складывалось именно так, как она хотела. Первое лето началось прекрасно. Альбина вставала рано, пила чай на веранде, слушала птиц. Сажала помидоры, полола грядки, читала книги, которые годами стояли на полке. Соседка за забором, Валентина Степановна, оказалась приятной женщиной: обменивались обычными соседскими словами через штакетник — не много и не мало, ровно столько, сколько нужно. Неприятности пришли откуда Альбина меньше всего их ожидала, хотя, если бы была честна с собой, могла бы и догадаться, что так выйдет. Сестра Раиса узнала о даче где-то в середине того первого лета — может, от общей знакомой, а может, и сама Альбина проговорилась в каком-то разговоре, упомянув помидоры или яблони. Раиса умела внимательно слушать и делать выводы. «Дача?» — переспросила она с тоном, будто речь шла о сокровище. — «Ты купила дачу?» «Купила», — подтвердила Альбина, уже чувствуя неприятное в животе. «Вот это да», — сказала Раиса. И в этих словах было всё: зависть, расчет и начало какого-то плана. Через неделю позвонила племянница Оксана. «Тётя Аля, слышали, что у тебя дача? Можно мы к тебе на выходные? Детям нужен свежий воздух — они в городе совсем измотались.» Альбина никогда не умела отказывать племянникам с детьми — это была ее слабость, и она знала это.
Потому сказала: «Приезжайте.» Пожалела об этом сразу, как только положила трубку. Но слово было дано. Оксана приехала с мужем Геннадием и двумя детьми — мальчиком лет восьми и девочкой помладше. Геннадий был шумным, занимал слишком много места и сразу, без приглашения, зашел на кухню и открыл холодильник. Дети бегали по всей огородной полосе, несмотря на просьбы Альбины ходить по дорожкам — мальчик вытоптал половину клубничных гряд, а девочка сорвала несколько неспелых огурцов и после укуса выбросила их под яблоню. После их отъезда в доме оставался особый бардак — не просто разбросанные вещи, а что-то, что, казалось, проникло во всё: крошки в диване, следы стаканов на деревянном столе, грязные отпечатки на веранде, сломанная защёлка на двери сарая. Альбина убиралась молча. Решила считать это случайностью. Гости есть гости, дети есть дети. Но за Оксаной пришли другие. Через две недели позвонила двоюродная сестра Людмила из соседнего города. Она собиралась приехать с мужем и его матерью — старушкой, которую «надо вывезти на природу». Альбина согласилась снова, хотя уже куда менее охотно. Муж Людмилы весь выходной караулил у мангала, спалив в нём охапку аккуратно сложенных дров. Старушка заняла единственное удобное кресло и всё время требовала чай, потом подушку, потом то закрыть окно, то открыть. Людмила помогала только тогда, когда думала, что на неё смотрят; потом сидела и листала телефон. Когда они уехали, оставили пакет мусора на веранде и оставили в ванной чужое полотенце — пятнистое и насквозь мокрое. После третьего визита — на этот раз приезжал зять Раисы с женой и их взрослым сыном, молчаливым молодым человеком, который ел за троих и за всё время сказал не больше десяти слов — Альбина позвонила сестре. «Раиса», — сказала она, стараясь говорить спокойно, — «ты всем про дачу рассказала?» «А что такого?» — ответила Раиса с лёгкой обидой в голосе, как будто её чем-то несправедливо упрекают. — «Это же родные, не чужие.» «Родные оставляют после себя бардак. Защёлка сломана, клубника вытоптана, дров почти не осталось.» «Ой, Альбина, не будь ребенком. Защёлка копейки стоит, клубника отрастёт, а дров можно наколоть. Ты что, с родными и того пожалела?» «Дело не в этом.» «А в чём тогда?» Объяснить Раисе было невозможно.
Альбина пыталась — говорила что-то про личное пространство, про то, что её дача не санаторий и не гостиница, что дача — её дом, теперь единственный, а не общественное место. Раиса слушала в пол-уха и в конце сказала: «Ты всегда была немного эгоисткой. С детства.» На этом разговор закончился. После этого Альбина долго сидела на веранде, глядя на яблони. Вечер был тихий, пахло где-то скошенной травой. Она думала о том, что всю жизнь старалась не быть эгоисткой — помогала людям, выручала, давала деньги в долг, которые никто не торопился отдавать, слушала чужие беды, но никогда не грузила своими. А теперь попытка защитить свой дом называлась эгоизмом. В этом было что-то глубоко неправильное, но где именно кроется эта неправильность, Альбина ещё не понимала. Лето продолжалось. Родственники приезжали всё чаще — уже с какой-то наглой регулярностью, будто у них был график. Приезжали по выходным, иногда предупреждали за день, иногда просто звонили с дороги: «Мы уже едем, выйди встреть нас.» Каждый раз Альбина открывала калитку, кормила их, убиралась после. Каждый раз что-то ломалось, топталось или расходовалось без спроса. Однажды она обнаружила, что её племянник по мужу, Геннадий — тот самый шумный муж Оксаны — полез в её сарай и взял без разрешения садовые инструменты: лопату, грабли и ещё кое-что. «Да я только одолжить», — объяснил он, когда Альбина спросила. Когда инструменты вернули, лопата была сломана. «Ничего, купишь новую — эта слабенькая оказалась», — сказал Геннадий, нисколько не стесняясь. Потом двоюродная сестра Людмила оставила рыбные кости и хвосты прямо на кухонном столе. За ночь всё протухло так, что пришлось проветривать весь дом. Потом кто-то из детей разбил стёклышко в теплице. Никто не признался и не предложил возместить. Альбина всё это копила в себе, словно складывала камни в мешок. Молча. Осторожно. Один за другим. Она снова позвонила Раисе. Та отмахнулась вновь. Однажды, раздражённо, сказала: «Альбина, пойми — люди к тебе едут, это честь. Ты должна радоваться, что нужна.» «Я не хочу быть нужной вот так,» — сказала Альбина. «Ну и ладно,» — ответила Раиса. — «Тогда живи там одна со своими грядками.» Это было сказано с упрёком. Но Альбина подумала: на самом деле, это замечательно. Жить одной со своими грядками. Как раз то, о чём она и мечтала.
К осени нашествие поутихло — сезон на огороде заканчивался и романтика жизни за городом уходила. Альбина с облегчением вздохнула. Постепенно стала восстанавливать то, что было испорчено: починила защёлку, вставила стекло в теплицу, купила новую лопату. Соседка Валентина Степановна, наблюдавшая всё лето это паломничество гостей, качала головой сочувственно. «Ты слишком добрая», — говорила она. — «Добрых всегда используют.» «Я знаю», — отвечала Альбина. «Тогда почему?» «Я не умею говорить нет.» Валентина Степановна смотрела с пониманием — видимо, у неё была похожая история. Пили чай на веранде и молчали о том, что обе и так понимали. Зима была спокойной. Альбина топила печь, читала, вязала, гуляла по заснеженным дорожкам. Родственники не приезжали — далеко, холодно, смысла нет. Она наслаждалась тишиной и думала. Думала много. Думала о том, что всю жизнь её учили: семья — святое. Что своих не бросают. Что надо делиться, помогать, терпеть. Что если откажешь родственнику — ты плохой человек, эгоистка, жадная. Эти установки были вбиты в неё так глубоко, что она даже не заметила, когда они перестали ей помогать и начали работать против неё… Продолжение — сразу ниже в первом комментарии.” «Раз уж пришла, можешь уйти тем же путем», — сказала Альбина, не пустив своих навязчивых родственников на дачу. Дача досталась ей не по наследству и не была подарком — она купила её сама, на собственные деньги, которые копила несколько лет. Откладывала понемногу, отказывала себе во многом, не ездила в отпуск и откладывала обновление гардероба, хотя многие вещи давно нуждались в замене. Когда риелтор наконец показал ей этот участок — небольшой, но с крепким домиком, яблонями вдоль забора и кустами смородины у калитки — Альбина сразу поняла: вот оно. То самое место, о котором она мечтала долгими зимними вечерами, когда за окном грохотал город, а соседи сверху включали музыку до полуночи. Она переехала в начале мая, когда земля уже оттаяла после зимы и пахла сыростью и обещаниями. Квартиру в городе она сдала — тихой паре, приличным людям, которые платили вовремя и не надоедали пустяковыми звонками.
Деньги от аренды шли на повседневные нужды, хозяйство, семена и рассаду. Всё складывалось именно так, как она хотела. Первое лето началось прекрасно. Альбина вставала рано, пила чай на веранде и слушала птиц. Она сажала помидоры, полола грядки и читала книги, которые годами лежали на её полке без дела. Соседка по другую сторону забора, Валентина Степановна, оказалась приятной женщиной — они обменивались обычными соседскими словами через забор, и это было в самый раз: не слишком мало, не слишком много. Неприятности пришли оттуда, откуда Альбина меньше всего их ждала, хотя, будь она честна с собой, могла бы догадаться, что так и случится. Сестра Раиса узнала о даче примерно в середине того первого лета — возможно, от общей знакомой, а может, сама Альбина проговорилась в телефонном разговоре, упомянув что-то о помидорах или яблонях. Раиса умела слушать внимательно и делать выводы. «Дача?» — переспросила она таким тоном, будто речь шла о спрятанном сокровище. «Ты купила дачу?» «Купила», — подтвердила Альбина, уже чувствуя, как что-то неприятное ворочается в животе. «Вот как», — сказала Раиса. И в этих словах было всё: зависть, расчет и зарождающийся план. Через неделю позвонила племянница Оксана. «Тётя Аля, мы слышали, что у тебя есть дача? Можно к тебе на выходные? Детям нужен свежий воздух — они совсем измотаны городом.» Альбина никогда не умела отказывать племянникам с детьми — это была её слабость, и она это знала. Поэтому сказала: «Приезжайте». Пожалела об этом сразу, как только положила трубку. Но слово было дано. Оксана приехала с мужем Геннадием и двумя детьми — мальчиком лет восьми и младшей девочкой. Геннадий был громкий, занимал слишком много места и сразу пошёл на кухню, открыл холодильник без приглашения. Дети бегали по всему огороду, несмотря на просьбы Альбины держаться дорожек — мальчик истоптал половину клубничных грядок, а девочка сорвала несколько зелёных огурцов и, надкусывая, бросила их под яблоню. После их отъезда в доме остался особый беспорядок — не просто разбросанные вещи, а что-то, что словно проникало во всё: крошки в диване, следы от стаканов на деревянном столе, грязные следы на веранде, сломанная защёлка на воротах сарая. Альбина молча прибиралась. Решила считать это просто случайностью.
Гости есть гости, дети есть дети. Но после Оксаны приехали и другие. Через две недели позвонила ее кузина Людмила из соседнего городка. Она приезжала с мужем и его матерью — старой женщиной, которую «надо было вывезти на природу». Альбина снова согласилась, хоть на этот раз гораздо менее охотно. Муж Людмилы провел все выходные у мангала, сжигая охапку дров из аккуратно сложенной поленницы. Старушка заняла единственное удобное кресло и все время требовала то чаю, то подушку, то закрыть окно, то открыть. Людмила помогала по хозяйству только пока думала, что ее кто-то видит; потом садилась и листала в телефоне. Когда они уехали, забыли мешок мусора на веранде и оставили в ванной чужое полотенце — грязное и насквозь мокрое. После третьего визита — на этот раз муж Раиcы приехал с женой и их взрослым сыном, молчаливым молодым человеком, который ел за троих и за всё время сказал не больше десяти слов — Альбина позвонила сестре. «Раиса», — сказала она, пытаясь говорить спокойно, — «ты всем рассказала про дачу?» «Ну и что?», — ответила Раиса с лёгкой обидой в голосе, словно её несправедливо в чём-то упрекали. — «Это же семья, не чужие.» «Семья оставляет после себя беспорядок. Защёлка сломана, клубника вытоптана, дров почти не осталось.» «Ой, Альбина, не будь ребёнком. Защёлка стоит копейки, клубника отрастёт, и дров можно наколоть ещё. Ты что, действительно жадничаешь с семьёй?» «Дело не в этом.» «А в чём тогда?» Объяснить Раисе было невозможно. Альбина попробовала — сказала что-то о личном пространстве, о том, что её дача — не санаторий и не гостиница, что дача — это её дом, теперь единственный, а не общественное место. Раиса слушала вполуха и в конце разговора сказала: «Ты всегда была немного эгоисткой. С самого детства.» На этом разговор закончился. Потом Альбина долго сидела на веранде, глядя на яблони. Вечер был тихий, пахло свежескошенной травой где-то неподалёку. Она думала о том, что всю жизнь старалась не быть эгоисткой — помогала людям, выручала, одалживала деньги, которые никто не спешил возвращать, выслушивала чужие беды и никогда никого не нагружала своими. А теперь, когда она попыталась защитить свой дом, это называлось эгоизмом. В этом было что-то глубоко неправильное, но она пока не могла осознать, в чём именно.
Лето шло. Родственники всё так же приезжали — теперь уже с какой-то наглой регулярностью, будто бы составили расписание. Приезжали по выходным, иногда предупреждая за день, иногда просто звонили с дороги: «Мы уже едем, выходи встречать.» Каждый раз Альбина открывала ворота, кормила их и прибиралась за ними. Каждый раз что-то ломалось, вытаптывалось или использовалось без разрешения. Однажды она обнаружила, что её племянник по мужу, Геннадий — тот самый шумный муж Оксаны — зашёл в сарай и без спроса взял её садовые инструменты: лопату, грабли и ещё несколько вещей. «Просто взял попользоваться», — объяснил он на вопрос Альбины. Вернув, лопата была сломана. «Ерунда, купишь новую — эта оказалась хлипкая», — сказал Геннадий, ничуть не смутившись. Потом её двоюродная сестра Людмила оставила на кухонном столе рыбьи кости и головы. За ночь они испортились и так воняли, что пришлось проветривать весь дом. Потом один из детей разбил стекло в теплице. Никто не сознался и никто не предложил заплатить. Альбина всё это копила где-то внутри себя, как камни, бросаемые в мешок. Молча. Осторожно. Один за другим. Она снова позвонила Раисе. Раиса вновь её отмахнулась. Один раз, с досадой, сказала: «Альбина, пойми — люди к тебе приезжают, это честь. Ты должна радоваться, что ты нужна.» «Я не хочу быть нужна вот так», — сказала Альбина. «Ну хорошо тогда», — ответила Раиса. — «Тогда живи там одна со своими грядками.» Это должно было звучать как оскорбление. Но Альбина подумала: на самом деле, это звучит замечательно. Жить одной с грядками. Это ровно то, чего она хотела. К осени нашествие немного поутихло — сезон садоводства подходил к концу, а романтика загородной жизни улетучилась. Альбина выдохнула с облегчением. Постепенно она начала восстанавливать то, что было повреждено: починила засов, заменила разбитое стекло в теплице, купила новую лопату. Соседка Валентина Степановна, наблюдавшая всё лето за паломничеством гостей, сочувственно качала головой. «Ты слишком добрая», — говорила она. «Добрых людей всегда используют.» «Я знаю», — отвечала Альбина. «Тогда почему?» «Я не умею отказывать.» Валентина Степановна смотрела на неё с пониманием — видимо, у неё была похожая история. Они пили чай на её веранде и молчали о том, что обе хорошо понимали без слов.
Зима прошла спокойно. Альбина топила печь, читала, вязала и гуляла по заснеженным тропинкам. Родственники не приезжали — слишком далеко, слишком холодно, смысла не было. Она наслаждалась тишиной и размышляла. Она много думала. Она думала о том, как всю жизнь её учили, что семья — это святое. Что своих не бросают. Что нужно делиться, помогать, терпеть. Что если отказал родственнику — значит, ты плохой человек, эгоист, жадина. Эти убеждения были вбиты в неё так глубоко, что она не заметила, когда они перестали работать на неё и начали работать против неё… Продолжение ниже, в первом комментарии. Дача досталась ей не по наследству и не была подарком — она купила её сама, на свои собственные деньги, которые откладывала несколько лет. Она собирала понемногу, во многом себе отказывала, никуда не ездила в отпуск и всё время откладывала обновление гардероба, хотя многие вещи ей давно уже требовали замены. Когда риэлтор наконец показала ей этот участок — небольшой, но с крепким домиком, яблонями вдоль забора и кустами смородины у ворот — Альбина сразу поняла: вот оно. То самое место, о котором она мечтала в долгие зимние вечера, когда за окном грохотал город, а соседи сверху слушали музыку до полуночи. Переехала она в начале мая, когда земля уже отошла от зимы, пахла сыростью и обещанием чего-то нового. Квартиру в городе Альбина сдала тихой паре — приличные люди, всегда вовремя платили и не беспокоили её по пустякам. Деньги с аренды шли на жизнь, хозяйство, семена и рассаду. Всё складывалось именно так, как она хотела. Первое лето началось прекрасно. Альбина вставала рано, пила чай на веранде, слушала птиц. Садила помидоры, полола грядки, читала книги, которые годами лежали нетронутыми на полке. За забором жила приятная соседка Валентина Степановна — обменивались дежурными словами через забор, и это было ровно столько общения, сколько надо: ни много ни мало. Проблемы пришли оттуда, откуда Альбина не ждала, хотя если бы она была честна с собой, могла бы догадаться, что так и будет. О даче её сестра Раиса узнала примерно в середине первого лета — то ли от общей знакомой, то ли сама Альбина проболталась по телефону, упомянув что-то про помидоры или яблони. Раиса умела выслушивать и делать выводы. — Дача? — переспросила она тоном, будто речь шла о зарытом сокровище. — Ты купила дачу? — Купила, — подтвердила Альбина, уже чувствуя что-то неприятное где-то в животе.
— Ну надо же! — сказала Раиса. И в этом «ну надо же» было всё: зависть, расчёт и уже намечавшийся план. Через неделю позвонила племянница Оксана. — Тётя Аля, мы слышали, у вас теперь дача? Можно к вам на выходные? Детям нужен свежий воздух, они совсем измучились в городе. Альбина не умела отказывать племянникам с детьми — это было её слабое место, и она это знала. Сказала: приезжайте. Пожалела об этом, как только положила трубку. Но слово было сказано. Оксана приехала с мужем Геннадием и двумя детьми — мальчиком лет восьми и девочкой помладше. Геннадий был шумным, занимал много места и сразу пошёл на кухню и открыл холодильник без приглашения. Дети носились по саду, несмотря на просьбу Альбины ходить по дорожкам — мальчик вытоптал половину грядок с клубникой, девочка сорвала несколько зелёных огурцов и после каждого укуса бросала их под яблоню. После их отъезда в доме остался особого рода беспорядок — не просто разбросанные вещи, а что-то въевшееся: крошки в диване, следы от стаканов на деревянном столе, грязные следы на веранде, сломанный шпингалет на сарае. Альбина убиралась молча. Решила считать это случайностью. Гости есть гости, дети есть дети. Но за Оксаной потянулись другие. Через две недели позвонила двоюродная сестра Людмила из соседнего городка. Она собиралась приехать с мужем и его мамой — пожилой женщиной, которую «надо вывезти на природу». Альбина снова согласилась, но уже не так охотно. Муж Людмилы весь уикенд стоял у мангала, сжёг поленницу дров из аккуратной кладки. Пожилая женщина заняла единственное удобное кресло и всё время требовала то чая, то подушку, то закрыть, то открыть окно. Людмила помогала по дому лишь пока думала, что за ней смотрят, потом садилась смотреть в телефон. Когда уезжали, забыли мешок с мусором на веранде и оставили в ванной чужое полотенце — грязное и мокрое. После третьего визита — на этот раз приехал брат Раисы с женой и взрослым сыном, молчаливым юношей, который ел за троих и за всё время сказал не больше десяти слов — Альбина позвонила сестре. — Раиса, — произнесла она, стараясь говорить спокойно, — ты всем рассказала про дачу? «И что с того, если я это сделала?» — ответила Раиса с легкой обидой в голосе, словно её несправедливо обвинили в чем-то. «Они же семья, а не посторонние.» «Семья оставляет после себя беспорядок. У меня сломан засов, клубника вытоптана, и дров почти не осталось.»
«Ох, Альбина, ну почему ты ведёшь себя, как ребёнок? Засов стоит копейки, клубника снова вырастет, дров наколоть можно. Что, жалко пустить родственников?» «Дело не в этом.» «Тогда в чём?» Объяснить Раисе было невозможно. Альбина попыталась — сказала что-то о личном пространстве, о том, что её дача — не санаторий и не гостиница, что дача — это её дом, теперь её единственный дом, а не общее место. Раиса слушала в пол-уха, а в конце разговора сказала: «Ты всегда была немного эгоисткой. Даже в детстве.» На этом разговор закончился. Потом Альбина долго сидела на веранде, глядя на яблони. Вечером стояла тишина, и неподалеку в воздухе витал запах свежескошенной травы. Она думала о том, как всю жизнь старалась не быть эгоисткой — помогала, выручала, одалживала деньги, которые никто не спешил возвращать, слушала чужие беды и не грузила никого своими. И теперь её попытку защитить свой дом называли эгоизмом. В этом было что-то глубоко неправильное, но она пока еще не могла понять, в чем именно заключалась эта неправильность. Лето продолжалось. Родственники приезжали всё чаще — теперь уже с почти наглой регулярностью, будто составили расписание. Приезжали на выходные, иногда предупреждали за день, иногда звонили уже в пути: «Мы уже едем, выходи встречать нас.» Каждый раз Альбина открывала им ворота, кормила их и убирала за ними. Каждый раз что-то ломали, топтали или разбирали без спроса. Однажды она обнаружила, что её племянник Гена — громогласный муж Оксаны — зашел в сарай и взял садовые инструменты без разрешения: лопату, грабли и ещё что-то. «Я просто занял,» — объяснил он, когда Альбина спросила. Когда он вернул инструменты, лопата была сломана. «Не беда, купишь новую, эта оказалась слабой», — сказал Гена без малейшего смущения. Потом её двоюродная сестра Людмила оставила на кухонном столе рыбьи кости и хвосты. За ночь они испортились, и зловоние было таким сильным, что пришлось проветривать весь дом. Потом один из детей разбил стекло в теплице. Никто не признался, и никто не предложил заплатить. Альбина всё фиксировала где-то внутри себя, как будто складывая камни в мешок. Молча. Аккуратно. Один за другим. Она снова позвонила Раисе. Раиса снова её отбрила. Однажды она раздражённо сказала: «Альбина, ты пойми — к тебе люди приезжают, это честь. Ты должна радоваться, что нужна.» «Я не хочу быть нужна вот так», — сказала Альбина. «Ну и ладно», — ответила Раиса.
«Живи одна со своими грядками.» Должно было прозвучать как оскорбление. Но Альбина подумала: на самом деле это звучит хорошо. Жить одной среди грядок. Именно этого она и хотела. Осенью нашествия немного утихли — сезон огородов заканчивался, и вся романтика дачной жизни рассеялась. Альбина вздохнула с облегчением. Она потихоньку стала восстанавливать то, что было испорчено: починила засов, вставила новое стекло в теплицу, купила новую лопату. Её соседка Валентина Степановна, все лето наблюдавшая за паломничеством гостей, сочувственно качала головой. «Вы слишком добрая», — сказала она. «Добрыми всегда пользуются.» «Я знаю», — ответила Альбина. «И что тогда?» «Я не умею отказывать.» Валентина Степановна посмотрела на неё с пониманием — видимо, у неё была похожая история. Они пили чай на её веранде и молча сидели о том, что обе понимали без слов. Зима была спокойной. Альбина топила печь, читала, вязала, гуляла по заснеженным тропинкам. Родственники не приезжали — слишком далеко, слишком холодно, нет смысла. Ей нравилась тишина и размышления. Она много думала. Она думала о том, как всю жизнь её учили, что семья — это святое. Что своих не бросают. Что нужно делиться, помогать, терпеть. Что если отказываешь родственнику, значит ты плохой человек, эгоист, жадина. Эти убеждения были вбиты в неё так глубоко, что она даже не заметила, когда они перестали работать на неё и начали работать против неё. Она думала о лопате. О стекле в теплице. О клубнике. О пакете с мусором на веранде. О следах от стаканов на деревянном столе. И о том, что никто ни разу не извинился. Не потому что они были плохими людьми — им просто никогда не приходило в голову, что есть за что извиняться. В их картине мира дача Альбины была общим местом, чем-то вроде семейного пансионата, а сама Альбина — частью этого пансионата, обслуживающий персонал. К весне она знала, что делать. Она не злилась. Это важно — она не злилась. Злость была бы неустойчивой основой. Она просто всё поняла. Поняла ясно и спокойно — так, как понимаешь что-то давно известное, но только что оформленное словами. В первые тёплые выходные мая раздался первый звонок. Оксана: «Тётя Аля, мы едем! Дети скучают по свежему воздуху. Будем примерно через два часа.» «Нет», сказала Альбина. Пауза. «В смысле — нет?»
«Не приезжайте. Я не жду гостей.» «Но мы уже…» Оксана была растеряна. «Мы уже собираемся.» «Тогда не собирайтесь.» Оксана позвонила Раисе. Раиса позвонила Альбине. Разговор был тяжёлым — Раиса говорила о семье, о том, что так не поступают, о детях, которым нужен воздух, о том, что Альбина становится чужой. Альбина слушала. Потом сказала: «Раиса, это мой дом. Я здесь живу. Я не принимаю гостей без приглашения.» «Но это же семья!» «Семья не ломает чужие вещи и не оставляет после себя мусор.» Раиса обиделась и повесила трубку. Но урок усвоен не был. Или только частично. На следующих выходных позвонила Людмила — она тоже «уже едет, уже в дороге». Альбина сказала то же самое. Людмила обиделась чуть меньше, чем Оксана, но всё равно обиделась. А потом наступили те выходные. Это был тёплый июньский день. С самого утра Альбина работала на грядках, сажала рассаду помидоров. День был хороший — тихий, солнечный, с лёгким ветерком. На ней был любимый старый фартук, волосы скрыты под платком, руки в земле — и именно в таком состоянии, не на виду и без надобности притворяться, она была по-настоящему счастлива. Машина появилась незадолго до полудня. Альбина услышала мотор раньше, чем увидела саму машину — дорогу перед участком было хорошо видно с огорода. Она выпрямилась, сняла одну перчатку и прикрыла рукой глаза от солнца. Машина была ей знакома. Геннадий. Оксана. Дети. И, кажется, ещё кто-то — на заднем сиденье виднелись силуэты. Они остановились возле ворот. Геннадий посигналил — коротко и по-хозяйски. Эта привычка сигналить, как будто это его собственный гараж. Альбина не сдвинулась с места. Геннадий вышел из машины. Подошёл к воротам, подёргал их — заперто. Посмотрел сквозь штакетник. «Тётя Аля! Мы приехали!» Альбина медленно сняла вторую перчатку. Пошла к воротам — не торопясь, в своём темпе. Остановилась по ту сторону. Посмотрела на Геннадия, на Оксану, которая вышла из машины и жмурилась на солнце, на детей, уже крутившихся у ворот. «Привет, Гена», сказала Альбина. «Эй! Открывай, мы тут», — сказал Геннадий, с той широкой улыбкой, которая ей уже давно не казалась дружелюбной. «Я вас не ждала.» «Ну и что? Всё равно приехали, без предупреждения.
По-семейному.» «Нет», сказала Альбина. Геннадий перестал улыбаться. «В смысле — нет?» « Я не открою. » « Ты серьёзно?» Оксана подошла ближе, став рядом с мужем. «Тётя Аля, мы ехали больше часа. Дети устали. Мы приехали к тебе, как семья.» «Вы пришли без приглашения. Я вас не приглашала.» «Но мы же семья!» — повысила голос Оксана. «Нельзя так обращаться с родственниками. Что люди подумают?» «Меня не интересует, что скажут люди.» Остальные, кто сидел на заднем сиденье, тоже вышли из машины: брат Раисы Павел и его жена Нина. Получилась целая делегация. Альбина посмотрела на них — они стояли в стороне, неловко, как люди, которые понимают, что пришли не туда и не вовремя, но не готовы в этом признаться. «Альбина, — сказал Павел примирительно, — давай не будем ссориться. Раз уж мы приехали, впусти нас. Одна нога здесь, одна там — попьём чаю и уедем.» «Нет, Паша.» «Как это нет!» — снова повысил голос Геннадий, и это была его ошибка. «Это что за чепуха? Человек живёт один в большом доме, семья приехала, дети приехали, а она говорит нет! Это нормально?!» Альбина посмотрела на него. Спокойно. Без злости. Она поняла, что в ней совсем нет злости — только тихая уверенность, как земля под её ногами. «Гена, — сказала она, — это мой дом. Не семьи, не общий, не пансион. Мой. Я здесь живу. Ты ломал мои вещи, топтал мой сад, пользовался моим имуществом и никогда не считал нужным извиниться. Я долго это терпела. Больше не буду.» «Ты что, из-за какой-то лопаты всерьёз?!» «Дело не в лопате.» «Тогда в чём же дело?!» «Дело в том, что это мой дом.» Пауза затянулась. Дети замолчали — дети всегда чувствуют напряжение между взрослыми. Оксана посмотрела на мужа, Нина — себе под ноги, Павел — куда-то в сторону. «Так что, нам теперь уехать?» — наконец спросила Оксана. Её голос стал тонким, обиженным. «Мы столько ехали. У нас были планы. Дети так этого ждали.» Альбина посмотрела на неё. Посмотрела на детей — они стояли у машины, и было видно, что они устали. Ей было жаль их, детей. Но не настолько, чтобы открыть ворота. «Вы сюда приехали, так же можете и уехать», — сказала она. Это не прозвучало жестоко. Просто как факт. Как закрытая дверь, за которой живёт человек, имеющий право там жить. Геннадий выругался — тихо, себе под нос. Он сел в машину. Оксана постояла ещё немного, глядя на Альбину с выражением, в котором смешались обида, удивление и что-то вроде уважения, хотя, наверное, она и сама этого не поняла. Потом она тоже пошла к машине. Дети пошли за ней.