«Танюша, мне кажется, у тебя на люстре прилипла дохлая муха. Или это изюм?» Голос Аллы Фёдоровны был пропитан такой приторной заботой, которую обычно берегут для сообщения неизлечимого диагноза. Я даже не отвернулась от плиты, где шкворчали котлеты. Свекровь, как обычно, материализовалась в прихожей без звонка, воспользовавшись дубликатом ключей, который мой муж Володя «случайно» забыл у неё. «Это не изюм, Алла Фёдоровна», — спокойно сказала я, переворачивая мясо. — «Это камера наблюдения для микробов». Свекровь застыла, известный белоснежный платочек повис на полпути к верхней полке шкафа. «Остряк», — процедила она сквозь зубы, но всё же с опаской взглянула на люстру. — «Я только добра желаю. Грязь — это застойная энергия. Вот почему у Володи нет карьерного роста». «У Володи нет карьерного роста, потому что он играет в Танки на телефоне на складе вместо работы, а не из-за пыли», — ответила я, укладывая котлеты на блюдо. В кухню вплыла Ангела, моя золовка. Тридцать четыре года, вечно «в поисках себя», с ногтями, которыми можно копать траншеи. За ней втащился Павел Геннадьевич, мой свёкор, с самодовольным видом человека, который только что спас мир, хотя на самом деле он просто припарковал фирменную Тойоту. «О, Таня, снова котлеты?» — поморщилась Ангела. — «Мы теперь правильно питаемся. Мама говорит, жареное забивает чакры». «А я думала, чакры забивает зависть и чужие банковские счета», — улыбнулась я, ставя блюдо на стол. — «А кто на диете — вода из-под крана у нас свежая и прекрасно хлорированная». Ангела надула губы, обиделась, но первой схватила вилку. Ужин шёл по привычному сценарию: «жюри судит браконьера». Браконьером была я, виновная в посягательстве на их бесценного Володю. Сам Володя, «мальчик» тридцати восьми лет, сидел молча, погружённый в телефон, методично уплетая ужин и стараясь не привлекать внимания. В углу за маленьким столом сидел мой Глеб. Тринадцать лет, худой, как тростинка, в очках с толстыми линзами. Родственники мужа его демонстративно игнорировали, будто он предмет мебели — и не из подходящих. «К слову о чистоте», — драматично объявила Алла Фёдоровна, разворачивая снежно-белый платочек и проводя им по краю стола. Платочек остался чист. Она недовольно цокнула языком, но тут же нашла новую тему: «Сегодня Павел Геннадьевич вёз Аркадия Семёновича, известного сатирика! Великий человек. Он сказал Паше: “Павел, ты соль русской земли, настоящий народный тип!”» Свёкор так гордо расправил плечи, что пуговица на рубашке жалобно скрипнула. «Да, Аркадий Семёнович меня ценит. Говорит, я его вдохновляю. Один интеллектуал всегда тянется к другому», — торжественно заявил Павел Геннадьевич, поднимая палец. — «Сатира — это не уколы в чужие зада, Татьяна. Тут нужна тонкость». Я отпила чаю и внимательно на него посмотрела. «Павел Геннадьевич, сатира — это искусство высмеивать человеческие пороки. Если сатирик вас хвалит, я бы не гордилась — я бы Гоголя перечитала. Для него вы, может, готовый Чичиков, только без экипажа». Свёкор поперхнулся хлебом. Лицо его покраснело. Он замахал руками, пытаясь возразить, но из горла вырвался только хрип, похожий на свист сломанного паровоза. Как сдувшийся шарик, мечтавший стать дирижаблем. «Таня, ты злая», — вступилась свекровь, похлопывая мужа по спине. — «Мы к тебе с открытым сердцем, с предложением, а ты — с сарказмом». «Какое предложение?» — я напряглась. Их предложения обычно обходились мне нервами и кошельком. «Жилищный вопрос», — торжественно объявила Ангела, отодвигая пустую тарелку. — «Мама нашла вариант. Продаём твою двушку, мамину однушку, покупаем большой дом за городом и живём все вместе. Свежий воздух, просторно. И для Глеба хорошо — он такой бледный, как мотылёк в обмороке». Я посмотрела на Глеба. Сын не шелохнулся, но я видела, как его пальцы побелели на книге. «Ангела», — сладко начала я, — «биология учит, что симбиоз возможен только когда оба организма получают выгоду. В нашем случае это будет паразитизм. Ты не работаешь, Алла Фёдоровна ищет пыль, а Володя играет в танки. А кто этот “семейный очаг” содержать будет? Я?» «Не обязательно быть такой грубой», — обиделась Алла Фёдоровна. — «У Володи есть перспективы. А дом — семейное гнездо!» «У нас уже есть семейное гнездо — это моя квартира, купленная до брака. И кукушек туда не пущу». «Ты эгоистка!» — завопила свекровь, переходя к своему коронному выступлению. — «Я сына вырастила, всю жизнь ему отдала! А ты… К слову о чистоте! У тебя там не только пыль. Как хозяйка ты — ноль. Я чувствую грязь кожей!» Она снова схватила платочек и рванулась к холодильнику, готовясь инспектировать верхнюю полку. «Стоп», — сказала я, вставая. — «Алла Фёдоровна, так любите проверки? Отлично. Давайте встречную. Профессиональную». Я пошла к шкафу, где держу рабочую сумку, и достала переносную ультрафиолетовую лампу Вуда. Иногда её домой приношу, чтобы кота на лишай проверить, но сегодня она пригодится для другой фауны. «Что это?» — подозрительно спросила свекровь. «Это лампа, которая выявляет органические загрязнения, бактерии и грибы, невидимые невооружённым глазом. Вы утверждаете, что у вас руки стерильные и намерения чистые, а у меня дом грязный? Проверим. Володя, выключи свет». Муж, жуя пряник, послушно щёлкнул выключателем. Кухня погрузилась в полумрак. «Начнём с вашего “белоснежного” платочка, которым вы протёрли стол после перил в автобусе», — сказала я, включая лампу. В подлинном свечении платочек, казавшийся днём чистейшим, вдруг вспыхнул болезненно-зелёными и коричневыми пятнами. Он стал похож на звёздную карту галактики антисанитарии. «Ой!» — пискнула Ангела. «Видите эти пятна?»
— прокомментировала я тоном лектора. — «Это органические остатки. Пот, жир, клетки кожи и, скорее всего, колонии стафилококка. Этим “флагом чистоты” вы только что размазали бактерии по моему столу». Я навела свет на руки свекрови. Под ультрафиолетом ладони светились, как у инопланетянина после радиоактивного дождя. «И это вы говорите, что руки помыли», — едко заметила я. — «А под ногтями у вас целый музей микробиологии». Свекровь спрятала руки за спину, как школьница, застигнутая за курением. «Это… это всего лишь крем для рук!» — воскликнула она. — «Питательный крем!» «Конечно, питательный», — кивнула я. — «Для бактерий. Идеальная питательная среда». Я включила свет. Эффект был ошеломляющим. Спесь Аллы Фёдоровны осыпалась, как штукатурка со старого фасада. Она сидела, раскрасневшаяся, мнёт в руках теперь уже “грязный” платочек. «Фокусы какие-то», — пробурчал Павел Геннадьевич. — «Шарлатанство. Аркадий Семёнович говорит, что нынче вся наука куплена… » И тут тихий голос из угла заставил всех вздрогнуть. «Мам, можно я скажу?» Глеб отложил планшет. Впервые за вечер он поднял глаза на родственников. «Ты куда лезешь, песюн?» — фыркнула Ангела. — «Иди делай уроки…» «Продолжение ниже, в первом комментарии.» «Танюша, по-моему, к твоей люстре прилипла мёртвая муха. Или это изюм?» — голос Аллы Фёдоровны был полон той сладкой заботы, с какой обычно сообщают о неизлечимом диагнозе. Я даже не обернулась от плиты, где шкворчали котлеты. Свекровь, как всегда, возникла в прихожей без звонка, используя дубликат ключа, который мой муж Володя «случайно» оставил у неё. «Это не изюм, Алла Фёдоровна», — спокойно ответила я, переворачивая мясо. — «Это камера наблюдения для микробов.» Свекровь замерла, её знаменитый белоснежный платочек застыл на полпути к верхней полке шкафа. «Шутница», — процедила она сквозь зубы, но на всякий случай с тревогой взглянула на люстру. — «Я же только добра желаю. Грязь — это своего рода энергетическая стагнация. Поэтому у Володи карьера не движется.» «Карьера Володи не движется, потому что он в кладовке в танки играет вместо работы, а не из-за пыли», — парировала я, раскладывая котлеты на блюде. В кухню впорхнула Ангела, моя золовка. Тридцать четыре года, вечно «в поиске себя», с ногтями длиной с окоп. За ней плёлся Павел Геннадьевич, свёкор, с видом человека, только что спасшего мир, хотя на деле он лишь припарковал служебную Тойоту. «Ой, Таня, опять котлеты?» — Ангела сморщила нос. — «Мы теперь правильно питаемся. Мама говорит, жареное засоряет чакры.» «А я думала, зависть и чужие счета засоряют чакры», — улыбнулась я, ставя блюдо на стол. — «Но если вы на диете, вода из-под крана свежая, с хорошим хлорированием.» Ангела надулa губы, но первой схватила вилку. Ужин прошёл, как обычно: заседание суда над браконьером. Я — браконьер, посягнувшая на их драгоценного Володю. Сам Володя, тридцативосьмилетний «мальчик», молча сидел, уткнувшись в телефон, методично ел и старался не привлекать внимания. В углу, за маленьким столиком, сидел мой Глеб. Ему тринадцать, худой как тростинка и носит очки с толстыми линзами. Родственники мужа его игнорировали, как предмет мебели — да и тот выбран неудачно. «К слову о чистоте», — демонстративно сказала Алла Фёдоровна, разворачивая белоснежный платочек и проводя им по краю стола. Платок остался чистым. Она неодобрительно цокнула языком, но тут же нашла новую тему. — «Павел Геннадьевич сегодня подвозил Аркадия Семёновича — того самого сатирика! Великий человек. Сказал Паше: “Ты, Павел, соль русской земли, настоящий народный типаж.”» Свёкор выпрямил плечи, пуговица на рубашке жалобно скрипнула. «Да, Аркадий Семёнович меня ценит. Говорит — вдохновляю. Один интеллектуал естественно тянется к другому», — пафосно объявил Павел Геннадьевич, подняв палец. — «Сатира — это не то же самое, что ставить уколы в зад людям, Татьяна. Тут нужна тонкость.» Я отпила чаю и внимательно на него посмотрела. «Павел Геннадьевич, сатира — это высмеивание человеческих пороков. Если сатирик вас хвалит, я бы не гордилась — перечитала бы Гоголя. Возможно, для него вы готовый Чичиков, только без экипажа.» Свёкор поперхнулся хлебом, лицо покраснело. Он замахал руками, пытаясь возразить, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип, словно гудок сломанного паровоза. Как сдувшийся шарик, мечтавший стать дирижаблем. «Ты злая, Таня», — резко сказала свекровь, похлопав мужа по спине. — «Мы к тебе с добрым намерением, с предложением, а ты издеваешься над нами.» «Какое ещё предложение?» — я напряглась. Их предложения обычно стоили мне нервов и денег. «Жилищный вопрос», — торжественно объявила Анжела, отодвигая пустую тарелку. — «Мама нашла вариант. Продаём вашу двухкомнатную квартиру и мамину однушку, покупаем большой дом за городом. Будем жить вместе, на свежем воздухе. Это будет полезно для Глеба — он бледный, как вянущий мотылёк.» Я посмотрела на Глеба. Сын не двигался, но я заметила, как побелели костяшки пальцев на руке, сжимавшей книгу. «Анжела», — начала я сладко, — «биология учит, что симбиоз возможен только при взаимной выгоде организмов. В нашем случае — это паразитизм. Ты не работаешь, Алла Фёдоровна ищет пыль, а Володя играет в “Танки”. Кто содержать “коттедж” будет? Я?» «Чего грубишь?» — фыркнула Алла Фёдоровна. — «У Володи перспективы. А дом, между прочим, — наше семейное гнездо!» «У нас уже есть семейное гнездо. Это моя квартира, которую я купила до брака. И кукушек подселять не собираюсь.» «Ты эгоистка!» — взвизгнула свекровь, переходя к своему коронному номеру. — «Я сына вырастила, всю жизнь ему отдала! А ты… Про чистоту заговорила!
Я уверена, здесь дом не только в пыли. Как хозяйка, ты — ноль. Я грязь кожей чувствую!» Она схватила носовой платок и рванулась к холодильнику, собираясь инспектировать верхнюю полку. «Стоп», — сказала я, вставая. — «Алла Фёдоровна, вы так любите проверки? Прекрасно. Давайте устроим встречный тест. Профессиональный.» Я подошла к шкафчику, где у меня лежала рабочая сумка, и достала переносную ультрафиолетовую лампу Вуда. Иногда я брала её домой, чтобы смотреть, нет ли у кота стригущего лишая, но сегодня она пригодилась для другой фауны. «Это что ещё?» — насторожилась свекровь. «Лампа, которая выявляет органические загрязнения, бактерии и грибы, невидимые глазу. Вы утверждаете, что ваши руки стерильны, намерения чисты, а у меня грязно? Проверим. Володя, выключи свет.» Муж, жуя пряник, послушно щёлкнул выключателем. Кухня погрузилась в полумрак. «Начнём с вашего “белоснежного” платка, которым вы только что вытерли мой стол, а до этого — держались за поручень в автобусе», — сказала я, включая лампу. В фиолетовом свете платок, который днём был абсолютно белым, вдруг засиял ядовито-зелёными и коричневыми пятнами. Он стал похож на карту звёздного неба из какой-то антисанитарной галактики. «Ой!» — пискнула Анжела. «Видите эти пятна?» — объясняла я тоном лектора. — «Это органика. Пот, жир, клетки кожи, и скорее всего — колонии стафилококков. Этим “флагом чистоты” вы только что размазали бактерии по всему моему столу.» Я направила луч на руки свекрови. В ультрафиолете её ладони светились, как у инопланетянина после радиоактивного дождя. «А вы говорили, что помыли руки», — сухо заметила я. — «Под ногтями целый микробиологический музей.» Свекровь спрятала руки за спину, словно школьница, пойманная с сигаретой. «Это… это крем для рук!» — выпалила она. — «Питательный крем!» «Да, питательный», — кивнула я. — «Для бактерий. Просто рай.» Я включила свет. Эффект был шикарный. Надменность Аллы Фёдоровны сыпалась с неё, будто старый штукатурка с фасада. Она сидела красная, мявая в руках свой “грязный” платок. «Подстава», — пробормотал Павел Геннадьевич. — «Шарлатанство. Аркадий Семёнович говорит, наукой нынче кто хочешь торгует…» И тут тихий голос из угла заставил всех вздрогнуть. «Мама, можно я скажу?» Глеб отложил планшет. Впервые за вечер он поднял глаза на родственников. «Ты куда лезешь, щенок?» — скривилась Анжела. — «Иди, уроки делай.» «Я как раз читаю блог того самого Аркадия Семёновича», — сказал Глеб, поправляя очки. Голос дрожал, но он говорил чётко. — «Сегодня у него вышел новый рассказ. Он называется “Егерский возница”.» «Какой ещё егерь?» — нахмурился тесть. — «Он обо мне в возвышенном пишет!» «Можно я прочту?» — спросил Глеб и, не дождавшись разрешения, начал читать с экрана. “‘Мой водитель Паша — яркий экземпляр. Существо из понтов и дешёвого табака. Он уверен — мы друзья, хотя я держу его только за то, что он забавно ворует фирменный бензин, думая, что я не замечаю. Паша любит читать нотации невестке, хотя не отличит Шопенгауэра от шпингалета. Сегодня он целый час рассказывал мне, как они с женой собираются “выдоить” — цитирую — квартиру у “этой медички с багажом”. За ту же поездку Паша успел трижды проехать на красный, засматриваясь на щиты с пельменями…’ ” На кухне повисла тишина. Не звенящая, а вязкая, плотная — такая бывает, если кто-то громко пукнул в переполненном лифте. Лицо Павла Геннадьевича медленно приобрело цвет перезрелого баклажана. Он открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба, но не мог издать ни звука. «Это… это клевета!» — наконец хрипло прохрипел он. — «Я подам в суд!» «В комментариях — фото вашей служебной машины с номером», — безжалостно добавил Глеб. — «Подпись: “Колесница жадности”.» Алла Фёдоровна вскочила, опрокинув стул. «Бери вещи, Паша! Нас тут оскорбляют! Мы всей душой пришли, хотели объединить семью, а они… Глеб, ты плохой мальчик! В мать пошёл!» «В мать», — согласилась я, чувствуя, как горячая волна гордости разворачивается внутри. — «Умный, честный и чистый.» «А ты, Володя?!» — взвизгнула свекровь, обращаясь к сыну. — «Ты дашь унижать своего отца?!» Владимир, который весь вечер пытался стать невидимкой, наконец посмотрел наверх. Он посмотрел на мать, на ложные пятна крема на её руках, на отца, которого только что публично унизил кумир, потом на меня. «Мам…» — тихо сказал он. — «Ну… это правда. Папа говорил про бензин. И вы действительно вслух обсуждали квартиру.» Это был бунт. Слабый, робкий — но бунт. «Я больше не переступлю этот порог!» — схватила сумочку Алла Фёдоровна. — «Анжела, уходим! Твоя жена, Володя, — ведьма, а сын её — шпион!» Они выкатились из квартиры шумно и нелепо, толкаясь в тесном коридоре. Тесть забыл кепку, вернулся за ней, встретился взглядом с Глебом, сплюнул и убежал. Когда дверь захлопнулась, я медленно выдохнула. Володя молча начал убирать со стола. Он знал, что сегодня лучше помолчать и помыть. Я подошла к Глебу и обняла его худые плечи. Он уткнулся носом мне в живот, как когда был маленький. «Спасибо, сынок», — шепнула я, поглаживая его упрямые вихры. — «Ты их просто уничтожил. Но как ты вообще нашёл этот блог?» Глеб поднял на меня глаза, поправил очки, и в них блеснул озорной огонёк, которого я давно не видела. «Мам, я полгода подписан. Дед Паша так хвастался, что я решил проверить. И сегодня просто пришло оповещение о новом посте. Я подумал… пора.» Я посмотрела на него, почувствовала ком в горле. Мой маленький, тихий защитник. Пока я боролась с ними иронией и ультрафиолетом, он нанес точечный удар правдой. «Ты мой герой», — сказала я, и наконец по щекам покатились слёзы. Не от обиды, а от невероятного облегчения. Глеб улыбнулся, неуклюже провёл ладонью по моей щеке и сказал: «Мама, не плачь. Если дедушка Паша снова к нам с этими своими ‘планами’, мы просто напишем комментарий под тем постом и расскажем всем, как всё было на самом деле. Пусть люди узнают, какой он на самом деле ‘соль земли’.» Я засмеялась сквозь слёзы. Справедливость восторжествовала, и у неё было лицо тринадцатилетнего мальчика в очках, который любил свою мать больше, чем боялся жестоких взрослых.