Тревожные звоночки для Ирины зазвучали ещё в мае.
Кирилл, фонтанирующий энергией, с идиотскими шутками за завтраком и героическими байками о стройке, вдруг умолк. Задерживался допоздна, а от рубашки исходил чужой, навязчивый аромат – точно не её. “Ладно, – подумала она,– может, клиентка обняла”. Хотя клиентки у Кирилла обычно в касках, забрызганные грязью по самую макушку и с трёхэтажным матом в арсенале.
Он забыл вкус её борща. Для Ирины это было самым зловещим предзнаменованием – значит, человек поглощён чем-то настолько, что даже поесть некогда. А однажды ночью она услышала его шёпот в телефонную трубку на балконе.
– С кем это ты? – спросила она утром, протягивая ему чашку кофе.
– С кем-с кем… с бригадиром. – Его взгляд был таким, словно у него с этим бригадиром, как минимум, тайный роман. – Сроки поджимают.
– У тебя всегда сроки поджимают. Только теперь, кажется, вместе с деньгами.
Он промолчал. И в этом молчании было больше бетона, чем на всех его стройках вместе взятых.
Спустя неделю Ирина наткнулась на папку в ящике его стола. Она никогда не рылась в чужих вещах, но эта папка буквально вопила: “Открой меня!”.
Внутри – извещения из банка: просрочка по кредиту, требование погасить 1,8 миллиона в течение десяти дней.
Ирина опустилась на край кровати. Её пальцы дрожали не от страха – от ярости. Она, банковский работник до мозга костей, месяцами душила в себе мечту об отпуске, отказывала себе в новой сумке, чтобы когда-нибудь купить машину своей мечты. А он… он всё это время лгал, изворачивался, плел паутину лжи.
Вечером неизбежный разговор всё же грянул.
– Кирилл, – начала она спокойно, хотя внутри уже бушевала буря. – Я сегодня узнала о кредите.
– О каком ещё кредите? – Кирилл попытался изобразить невинность агнца.
– О полутора миллионах, просроченном. Может, скажешь, что это фантики из “Монополии”?
– Ира, не начинай. Всё под контролем.
– Под контролем? – Она расхохоталась, и этот смех был таким горьким, что завыл даже соседский пёс. – Я работаю с кредитами каждый день, и когда вижу “под контролем” с просрочкой, у меня только одна ассоциация: морг.
Он заметался по комнате, как зверь в клетке.
– Я брал деньги на зарплаты ребятам. Если я сейчас не закрою долг, мы все полетим в тартарары.
– Мы? – Она выделила это слово, словно хирург скальпелем. – Ты полетишь. Я – нет.
– Ты могла бы помочь.
– Помочь? Ты серьёзно?
– Давай продадим машину. И снимем деньги с твоего депозита.
– Может, ты ещё предложишь мне почку продать? – Ирина не выдержала, в голосе звенела сталь. – Ты столько месяцев молчал, врал, а теперь я должна отдать всё, что копила годами?
– Это же для нас! – выпалил он.
– Нет, Кирилл. Это для тебя. Для твоего бизнеса, который ты уже давно похоронил.
Он подошёл ближе, почти вплотную. В его глазах плескалась злость, но в большей степени – отчаяние.
– Ты понимаешь, что без этого мы потеряем всё?
– Кирилл, – она смотрела ему прямо в глаза, – я уже потеряла. Тебя.
На следующий день Ирина сняла номера со своей машины, загнала её в гараж и спрятала подальше все документы на своё имя. На всякий пожарный.
А вечером Кирилл вернулся домой, от него разило дешёвым виски, и он объявил ультиматум:
– Я дал слово людям. Если ты не продашь машину – нам конец.
– Нам? – Она горько усмехнулась. – Нам конец был вчера, когда я увидела твой кредит.
Он швырнул куртку на диван и скрылся в спальне.
Ирина просидела на кухне до глубокой ночи, глядя в одну точку. Она вспомнила, как пять лет назад он клялся, что никогда не вовлечёт её в свои дела. Как она верила, что они – команда. А теперь чувствовала себя банкоматом, в котором закончились деньги. Ей стало страшно – не за долги, а за то, что человек, с которым она прожила годы, так легко выставил её на торги.
Утром она впервые за всё время произнесла:
– Кирилл, я подаю на развод.
– Да ну, брось, – отмахнулся он. – Ты у меня просто нервная.
– Нет, Кирилл. Это ты у меня наглый.
Ирина подала на развод беззвучно, словно впустила в сердце ледяной ветер. Ни слезинки, ни всхлипа не выдали бурю, рвущую ее изнутри. Даже верной подруге не обмолвилась ни словом. В обеденный перерыв юркнула в ЗАГС, оставила документы, словно ненужную кожу, забрала расписку – и обратно, в серый плен офисных стен.
Но Кирилл узнал об этом лишь через два дня. Не от нее, конечно, от вездесущей матушки.
Как? Это уже отдельная сага. Светлана Петровна, словно негласная внутренняя разведка, знала о жизни сына больше него самого. ФСБ в юбке, без погон, но с непоколебимым девизом: “Я же мать!”
В субботу, еще затемно – девять утра, – в дверь позвонили. Ирина, кутаясь в халат и держа в руках чашку с дымящимся кофе, открыла и поняла: день обречен. На пороге стояла Светлана Петровна, в одной руке пакет с пирожками, в другой – немой вопрос на лице. Казалось, сейчас начнется самый изощренный допрос.
— Доброе утро, Ирина, – прозвучало так, словно утро доброе лишь у нее. – А сын мой говорит, ты от него уходишь?
— Доброе, Светлана Петровна. Проходите, – Ирина отступила, едва сдержав желание захлопнуть дверь перед носом этой вестницы недобрых новостей. – Да, ухожу.
— И что, машину решила оставить себе? – Мама Кирилла, не дожидаясь приглашения, прошествовала на кухню и поставила чайник. – Не по-людски это.
— А по-людски – это когда взрослый мужик хоронит жену под горой долгов, а потом требует ее имущество?
— Ира, – Светлана Петровна обреченно вздохнула, – ну это же бизнес. Всякое случается.
— Пусть бизнес и расплачивается. Машина – моя.
— А ты подумала, как он без нее? Ему же надо ездить, дела решать.
— Я подумала, как я без нее. И решила, что не хочу больше думать ни о ком, кроме себя.
В этот момент на кухню влетел Кирилл, в помятых спортивках, с видом запоздалого героя, явившегося спасти рушащийся мир.
— Мам, я же просил, не лезь!
— Кирилл, молчи! – Светлана Петровна отмахнулась от него, словно от назойливой мухи. – Ты бы лучше объяснил, как допустил, что жена против тебя восстала!
— Я – не против мужа, – поправила Ирина, – я – против наглого требования отдать последнее.
— И что, ты думаешь, в одиночку проживешь? – Светлана Петровна прищурилась, словно высматривая в Ирине признаки скорого краха. – Женщина без мужа – как чай без сахара.
— Ничего, я люблю горькое, – Ирина натянула подобие улыбки, чувствуя, как внутри закипает от ярости.
Кирилл, словно миротворец, встал между ними живым щитом.
— Всё, хватит! Мы же договаривались спокойно. Ира, мы можем все решить без… этого развода.
— Кирилл, мы могли бы, если бы ты умел возвращаться в прошлое и не врать мне целый год.
— Ты драматизируешь, – он сделал шаг к ней, но Ирина отпрянула, словно от змеи.
— А ты банализируешь.
Светлана Петровна тяжело опустилась на стул, как на эшафот.
— Так, я скажу прямо, – голос ее заледенел. – Машину вы переоформите на Кирилла. Все равно, в семье нет “мое” и “твое”.
— В нашей – уже есть, – Ирина устремила на нее взгляд, полный решимости. – И если вы не покинете мою кухню немедленно, я вызову полицию.
— Полицию? – Светлана Петровна надменно вскинула брови. – На свекровь?
— На постороннего человека. После развода вы мне – никто.
Кирилл не выдержал, схватил Ирину за руку, вцепившись мертвой хваткой.
— Ты что несешь?! – в его голосе сквозила неприкрытая угроза.
— Отпусти! – Ирина дернулась, но его пальцы сжались еще сильнее. – Кирилл, я серьезно!
— Я – тоже, – он смотрел ей прямо в глаза, словно пытаясь прожечь взглядом. – Ты не понимаешь, ты рушишь… всё!
Ирина резко высвободила руку, оставив в его ладони лишь ощущение холода.
— Нет, Кирилл. Я понимаю, что спасаю… себя.
На этом словесном пепелище разговор окончательно заглох. Светлана Петровна вышла, прогремев дверью, как залпом из пушки. Кирилл молча последовал за ней, даже не удосужившись забрать ключи.
Оставшись одна, Ирина, словно очнувшись от кошмара, машинально включила чайник, налила себе кофе и вдруг ощутила, как ее руки дрожат. Но не от страха, а от пронзительного осознания – пути назад больше нет.
Она не просто подала на развод. Она уже развелась – внутри себя.
Развод назначили на 15 августа. Кирилл, словно одержимый, до последнего цеплялся за соломинку надежды, звонил без умолку, появлялся без приглашения, засыпал телефон эсэмэсками, полными отчаяния:
«Подумай еще раз…»
«Ты просто сейчас злишься…»
«Не руби с плеча…»
Но Ирина больше не злилась. Она устала. А усталость – куда страшнее любой злости: ее не вылечить ни цветами, ни извинениями, ни пустыми обещаниями.
В тот день он явился за вещами. Без стука, с дежурной наглостью хозяина, словно ничего и не произошло.
— Хоть кофе нальешь? – спросил он, скидывая ботинки в прихожей.
— Кофе – в магазине. Вода – из-под крана, – Ирина даже не обернулась, словно он был призраком прошлого.
— Вот умеешь ты испортить настроение!
— Кирилл, мы разводимся. Мое настроение испорчено лет на пять вперед.
Он прошел в комнату и с шумом распахнул дверцу шкафа, явно намереваясь устроить ревизию.
— Ты вещи мои трогала?
— Я их складывала, чтобы ты тут не рылся, как голодный зверь.
— А если я хочу сам?
— А если я хочу тишины?
В этот момент в квартире раздался звонок домофона. Ирина машинально сняла трубку.
— Это Светлана Петровна. Открой.
— Нет.
— Открой, Ира, не устраивай цирк!
— Кирилл, я сейчас выйду из своей квартиры, но только для того, чтобы впустить участкового. Хочешь так?
Кирилл, процедив сквозь зубы ругательство, сам впустил мать, словно признавая ее неоспоримую власть. Светлана Петровна вошла, словно ураган, с пакетом продуктов в руках и с возмущением, написанным на каждом квадратном сантиметре лица. Казалось, она собирается тут поселиться, устроив блокаду непокорной невестке.
— Я тут подумала, – выпалила она с порога, не удосужившись даже поздороваться, – ты зря так. Надо мириться!
— А я тут подумала, – перебила Ирина, – что вы зря пришли.
— Ты просто обижена!
— Нет, я свободна.
Светлана Петровна презрительно фыркнула.
— И что ты теперь? Без мужа, с машиной! Машина-то тебя греть будет?
— Будет, – Ирина усмехнулась, – в мороз я включу печку, а в дождь – дворники. Гораздо полезнее, чем ваш сын!
Кирилл взревел:
— Хватит меня позорить!
— А что позорить, Кирилл? – Ирина, словно стальной клинок, пронзила его взглядом. – Это факт: я больше не буду расхлебывать твои долги, решать твои проблемы и вытирать тебе сопли!
— Ты неблагодарная! – возопила свекровь. – Он же для тебя старался!
— Да, я помню, как он старался… Особенно – врать!
Кирилл шагнул к ней, но Ирина не отступила ни на шаг
— Кирилл, – ее голос стал тихим, почти спокойным, – ты так и не заметил самого главного: я перестала тебя любить… Не вчера, не сегодня – давно. А все, что ты делал, только ускоряло этот процесс.
Наступила тишина, звенящая и давящая. Даже Светлана Петровна, словно оглушенная, замолчала.
Ирина подошла к двери, распахнула ее настежь, словно открывая путь к новой жизни.
— Всё. Лавочка закрыта. Свободны!
Кирилл, словно во сне, поднял сумку с вещами, вышел, не глядя, в пустоту. Светлана Петровна что-то пробормотала в спину, но тоже поспешила удалиться.
Когда за ними захлопнулась дверь, Ирина прислонилась к ней спиной и вдруг почувствовала, как легко стало дышать. Очень легко.
Не потому, что она победила. А потому, что вернула себе самое дорогое – себя.
Конец.