— Если ты ставишь мне ультиматум, тогда я ухожу от тебя, — жена устала быть покорной Марина стояла у окна и смотрела на серый февральский двор. Снег давно почернел, превратившись в грязную кашу, которую безуспешно пытались соскрести дворники. Она слышала, как Дима возится на кухне, наливает себе чай после работы. Обычный понедельник вечер. Обычная квартира в обычном доме на окраине города. «Мариш, помнишь, я тебе говорил, что мама с Серёгой собираются делать ремонт?» — спросил муж нарочито спокойным голосом, из-за чего она насторожилась. Марина обернулась. Дима стоял в дверях гостиной с кружкой в руках, на лице у него было то самое знакомое выражение — смесь вины и упрямства, которую она научилась узнавать за семь лет брака. «Помню,» — кратко ответила она и снова повернулась к окну. «Видишь, у них там всё совсем плохо. Серёгу уволили, он не может платить за квартиру, вот и переехал обратно к маме. А у них там двухкомнатная… Ты сама видела, когда мы приезжали. Обои отходят, плитка в ванной треснула, линолеум на кухне стёрт. Как там вообще можно жить?» Марина молчала. Она уже знала, куда он клонит. «Вот и решили хоть как-то подлатать. Ничего особенного, просто привести в человеческий вид. Серёге тридцать два, ему пора создавать семью. Как он приведёт туда женщину, если всё так запущено?» «Дима,» — развернулась к нему Марина, — «сколько?» Он отвёл взгляд. «Ну… им нужно примерно двести пятьдесят тысяч. Они уже составили смету и поговорили с рабочими.
Ничего лишнего, только самое необходимое.» «Двести пятьдесят тысяч,» — повторила она без удивления, без вопроса, только с усталостью в голосе. «Те самые деньги, которые мы откладывали на наш санузел. Те, которые я заработала за полтора года, беря дополнительные смены, отказывая себе в новых вещах, отказывая себе, по сути, во всём.» «Маринка, пойми, пожалуйста! Это же моя мама. Мой брат. У них ужасное положение, а мы с тобой…» «А мы с тобой что?» — перебила она, чувствуя, как внутри начинает закипать что-то тёмное и тяжёлое. «Мы прекрасно живём, да? У нас ванна не разваливается? Трубы не текут? Плитка не сыпется? Швы не потемнели настолько, что никакое средство не берёт?» «Мы можем подождать ещё год. Это не конец света!» Марина закрыла глаза и глубоко вдохнула. Без крика. Не теряя контроля. Спокойно. Зряло. Разумно. «Дима, напомню тебе кое-что. В сентябре твоя мама жила у нас две недели, потому что в её квартире меняли трубы. Я готовила на троих, убирала, стирала её бельё. В октябре твой брат на месяц взял нашу машину — якобы для работы. Потом эту работу он потерял, потому что приходил пьяным. В ноябре твоя мама попросила тридцать тысяч на лекарства. Не вернула. На Новый год мы купили им подарки на двадцать пять тысяч, потому что ты сказал: близким нельзя дарить дешёвое.» «А это тут причём?» «Это тут при всём!» — взорвалась она, повысив голос, хотя обещала себе сдержаться. «Твоя семья живёт за наш счёт годами! И каждый раз, когда я пытаюсь возразить, ты стыдишь меня. Называешь бессердечной и говоришь, что это твои родные, им надо помогать.» Дмитрий с такой силой поставил кружку на столик, что чай разлился по поверхности. «Да, я так говорю! И буду говорить! Потому что это правда! Ты думаешь только о себе, о своём комфорте и о каком-то санузле, а моей маме — шестьдесят лет, и она заслуживает спокойной жизни!» «А я?» — голос Марины дрожал. «Я ничего не заслуживаю? Я работаю шесть дней в неделю, прихожу домой — готовлю, убираю, стираю. В выходные беру ещё смены, чтобы хоть что-то отложить. Два года назад я отказалась от курсов повышения квалификации, потому что твоей маме понадобилась дорогая коронка. Я—» «Марина, хватит!» — отмахнулся он, словно от надоедливой мухи. «Ты всё специально сваливаешь в одну кучу, чтобы у меня было чувство вины. Моя семья всегда помогала, когда требовалось. Помнишь, когда твой отец лежал в больнице? Кто первым помог деньгами?» «Дима, мой папа умер четыре года назад. Твоя мама дала нам пятьдесят тысяч, мы вернули через три месяца. Это был единственный раз за все эти годы.» «Вот! Она же помогла!»
Марина подошла к дивану и села. Внезапно силы ушли. «Ты не хочешь меня слушать,» — тихо сказала она. «Ты никогда и не хотел. Для тебя существуют только твоя мама и брат. А я… должна быть удобной. Соглашаться, улыбаться и отдавать всё, что у нас есть.» Дима сел рядом, смягчая голос. «Маринка, ну что ты. Я ведь тебя люблю. Попробуй понять: это моя семья. Я не могу их бросить. Особенно сейчас, когда у Серёги чёрная полоса. Он взрослый мужик, и для него унизительно жить с мамой. Мы должны помочь ему встать на ноги.» «Серёге тридцать два,» — устало повторила она. «Это уже третий раз за пять лет он теряет работу. И каждый раз — по одной и той же причине: приходит пьяным. Ему нет смысла меняться — мама всегда примет, ты всегда дашь денег. Зачем стараться?» «Ты не имеешь права так говорить о моём брате!» «Я имею полное право говорить правду. Особенно если это касается наших денег и нашей жизни.» Дима поднялся и начал ходить по комнате. Марина видела, как напряглась его челюсть — значит, злится, но сдерживается. «Хорошо,» — сказал он наконец жёстко и холодно. «Тогда так: либо ты соглашаешься помочь моей семье, либо я прекращаю попытки завести с тобой ребёнка.» Марина замерла. Несколько секунд просто смотрела на него — не веря тому, что услышала. «Что ты только что сказал?» «Ты услышала. Два года стараемся, ничего не выходит. Ты хочешь ребёнка — я знаю. Я тоже хочу. Но если ты даже элементарного сочувствия к моей семье не проявляешь — может, нам не стоит заводить детей. Ребёнку нужна мать, которая способна думать не только о себе.» Внутри Марины что-то негромко щёлкнуло на место. Будто бы она много лет шла по тёмному коридору, на ощупь — и вдруг вышла на свет. И увидела всё как есть. «Если это твой ультиматум, я ухожу,» — сказала она. Голос был спокойным и твёрдым, даже для неё самой неожиданно спокойным. Она просто устала подчиняться. Дмитрий обернулся с недоумённой улыбкой. «Что ты вообще говоришь? Уходить куда?» «Я сказала, что сказала. Я ухожу от тебя. Подаю на развод.» «Мариша, ну хватит глупости. Ты что, пугаешь меня? Ладно, ладно, я перегнул. Больше никаких ультиматумов.» «Дима, я не играю,» — сказала она, вставая и глядя ему в глаза. «Я наконец поняла, что происходит. Два года мы пытаемся завести ребёнка. Я прошла все обследования. Со мной всё в порядке. Врачи говорят — проблема не во мне. А ты отказываешься сдать даже анализы. Почему?» «Мы уже обсуждали это. Все мужчины в моей семье здоровы и имеют детей.
У деда было пятеро, у отца двое. Проблема явно не во мне.» «Точно не в тебе,» — повторила она. — «Хотя ты даже не готов сдать самый простой анализ. Потому что если вдруг окажется, что проблема твоя, рухнет миф о здоровых, сильных мужчинах в семье. И тебе придётся признать, что ты не такой идеальный, как тебе хочется.» «Марина, это ерунда!» «Нет, это правда. Как и то, что ты много лет просто используешь меня. Я работаю, зарабатываю, вкладываю деньги в этот дом и в нашу совместную жизнь. А ты снова и снова отдаёшь всё матери и брату. Я хотела ребёнка. Я мечтала о своей семье. Но вместо этого живу в какой-то извращённой реальности, где должна обслуживать взрослых мужчин, которые не могут ни ванную отремонтировать, ни работу удержать.» «Всё, хватит!» — Дмитрий понял, что всё серьёзно. «Марина, давай успокоимся. Я понимаю: ты устала. Может, тебе и правда отдохнуть пару дней. Все говорят сгоряча…» «Я не сгоряча говорю, Дима. Я давно об этом думаю. Просто не хватало мужества признать, что это не брак, а система, которая идеально подходит только тебе: я — нянька и кошелёк для твоей семьи, а мои желания, мечты, жизнь — вообще не учитываются.» Она зашла в спальню и достала с верхней полки старую спортивную сумку. «Что ты делаешь?» — спросил Дмитрий из дверей, и впервые за вечер в его голосе прозвучала неуверенность. «Собираюсь. Сегодня останусь у Лены, а завтра начну искать квартиру.» «Мариша, постой! Мы ещё можем всё обсудить!» «Говорить уже поздно. Два года я пыталась говорить. Каждый раз, когда твоя мама или брат что-то хотели, я пыталась объяснить, что и у нас есть планы, что и нам нужно тратить на себя. Каждый раз ты называл меня эгоисткой. Мол, семья — это святое. Но почему-то под семьёй ты всегда имел в виду только маму и брата. В этой семье будто меня и вовсе никогда не было… Продолжение чуть ниже — в первом комментарии. Марина стояла у окна, глядя на унылый февральский двор. Снег давно почернел, превратился в грязную кашу, которую дворники пытались—безуспешно—соскрести с тротуара. Из кухни доносились тихие звуки: Дима делал себе чай после работы. Просто еще один понедельник вечером. Просто еще одна квартира в обычном доме на окраине города. —Мариш, ты помнишь, я тебе говорил, что мама с Серёгой собираются делать ремонт?—спросил муж, чуть слишком небрежным тоном, что сразу насторожило её. Марина обернулась. Дима стоял в дверях гостиной с кружкой в руках, на лице у него было то знакомое выражение вины и упрямства, которое она научилась читать за семь лет брака. —Да,—коротко ответила она и снова повернулась к окну. —Понимаешь, там всё очень плохо.
Серёга потерял работу, не может больше платить за жильё, так что вернулся к маме. А та маленькая двухкомнатная квартира… Ты же видела её в прошлый раз. Обои отклеиваются от стен, плитка в ванной треснула, линолеум на кухне изношен. Как вообще можно так жить? Марина промолчала. Она уже знала, к чему это идёт. —Вот они и решили сделать ремонт. Не роскошный, просто чтобы всё выглядело нормально. Серёге тридцать два. Пора бы уже заводить семью—а как ему привести женщину в такое жилище? —Дима,—сказала Марина, поворачиваясь к нему.—Сколько? Он отвёл глаза. —Ну… нужно примерно двести пятьдесят тысяч. Они уже посчитали и с рабочими разговаривали. Ничего лишнего, только самое необходимое. —Двести пятьдесят тысяч,—повторила она. В голосе не было ни удивления, ни вопроса—только усталость.—Те деньги, которые мы копили для нашего санузла. Те самые, которые я зарабатывала полтора года, беря дополнительные смены, отказываясь от новой одежды, от всего, по сути. —Маринка, пожалуйста, пойми! Это моя мама. Мой брат. У них сейчас всё плохо, а мы… —А мы что?—перебила она, чувствуя, как внутри что-то тяжёлое начинает закипать.—Мы отлично живём, да? У нас ванная не разваливается? Ванна не протекает? Плитка не сыплется? Затирка не стала настолько чёрной, что никакая химия уже не берёт? —Можем подождать ещё год. Это же не вопрос жизни и смерти! Марина закрыла глаза и глубоко вздохнула. Не теряй самообладания. Не начинай кричать. Сохраняй спокойствие. Будь взрослой. —Дима, позволь напомнить. В сентябре твоя мама жила у нас две недели, потому что в её квартире меняли трубы. Я готовила на троих, убиралась, стирала ей вещи. В октябре твой брат взял у нас машину на месяц, потому что вроде как ему нужна была для работы. С той самой работы, откуда его потом уволили за то, что пришёл пьяный, между прочим. В ноябре твоя мама заняла у нас тридцать тысяч на лекарства. Так и не вернула. На Новый год мы купили им подарков на двадцать пять тысяч, потому что ты сказал—они же близкие, нельзя дарить что-то дешёвое. —И это тут при чём? —Это самое прямое отношение имеет!—вспылила она, повышая голос, несмотря на обещание себе не делать этого.—Твоя семья живёт за наш счёт уже много лет! И каждый раз, когда я пытаюсь возразить, ты стыдишь меня. Говоришь, что я бессердечная, что это твои родные, что мы обязаны им помогать. Дмитрий с такой силой поставил кружку на журнальный столик, что чай расплескался по поверхности. —Да, я так говорю! И буду говорить! Потому что это правда! Ты думаешь только о себе, о своём комфорте, о какой-то дурацкой ванне, а моей маме шестьдесят лет, она заслуживает спокойной старости! «А как же я?» — голос Марины дрожал. «Я что, ничего не заслуживаю? Я работаю шесть дней в неделю, потом прихожу домой, готовлю, убираю, стираю. На выходных беру дополнительные смены, чтобы хоть что-то отложить. Два года назад я отказалась от профессиональных курсов, потому что твоей маме понадобилась дорогая коронка. Я—» «Марина, хватит!» — резко прервал он, отмахнувшись от нее, как от надоедливого насекомого. «Ты нарочно всё сваливаешь в одну кучу, чтобы вызвать у меня чувство вины. Моя семья всегда была готова помочь. Помнишь, когда твой отец попал в больницу? Кто первым дал деньги?»
«Дима, моего отца не стало четыре года назад. Твоя мама нам дала пятьдесят тысяч, и мы вернули их через три месяца. Это был единственный раз за все эти годы.» «Вот, видишь! Она же помогла, разве нет?» Марина подошла к дивану и села. Внезапно все силы как будто её покинули. «Ты не хочешь меня слышать», — тихо сказала она. «Ты никогда не слушаешь. Для тебя важны только твоя мама и твой брат. А я… я просто должна быть удобной. Я должна соглашаться, улыбаться и отдавать всё, что у нас есть.» Дима сел рядом с ней, его голос стал мягче. «Маринка, ну же. Ты же знаешь, что я тебя люблю. Просто пойми — это моя семья. Я не могу им отказать. Особенно сейчас, когда у Серёги трудности. Он взрослый мужчина, ему стыдно жить с мамой. Нам нужно ему помочь встать на ноги.» «Серёге тридцать два», — устало повторила она. «Это уже третий раз за пять лет, когда его увольняют. Каждый раз по одной и той же причине — он приходит пьяным. У него нет желания что-то менять, ведь он знает, что мама всегда его приютит, а ты всегда дашь ему денег. Зачем ему стараться?» «Ты не имеешь права так говорить о моём брате!» «Я имею полное право говорить правду. Особенно когда эта правда касается наших денег и нашей жизни.» Дима встал и начал ходить по комнате. Марина видела, как у него напряглись челюсти. Он был зол, но всё ещё старался держать себя в руках. «Ладно», — наконец сказал он, и в его голосе зазвенела холодная сталь. «Значит так: либо ты соглашаешься помочь моей семье, либо я прекращаю все попытки завести с тобой ребёнка.» Марина застыла. Несколько секунд она просто смотрела на него, не в силах поверить тому, что только что услышала. «Что ты сказал?» «Ты меня слышала. Мы уже два года пытаемся, и ничего не выходит. Ты хочешь ребёнка — я знаю. Я тоже хочу. Но если ты не хочешь проявить хоть немного понимания к моей семье, значит, нам не стоит заводить детей. Ребёнку нужна мама, которая умеет думать не только о себе.» Внутри Марины что-то тихо щёлкнуло на место. Как будто она годами шла по тёмному коридору, ощупывая стены, и вдруг вышла на свет. Теперь ей стало всё ясно. «Если ты ставишь мне ультиматум, тогда я тебя бросаю», — сказала она. Её голос был ровным и спокойным, и даже она сама удивилась его твёрдости. Она просто устала быть покорной. Дмитрий повернулся к ней с недоумённой усмешкой. «О чём ты вообще говоришь? Уйти?» «Именно то, что я сказала. Я ухожу. Я подаю на развод.» «Мариша, перестань быть смешной. Ты пытаешься меня напугать? Ладно, ладно, я вспылил. Больше никаких ультиматумов.» «Дима, я не шучу», — сказала она, вставая и глядя ему прямо в глаза. «Я наконец-то понимаю, что происходит. Мы два года пытаемся зачать ребёнка. Я прошла все анализы. Со мной всё в порядке. Врачи говорят, что проблема не во мне.
А ты отказываешься проходить обследование. Почему?» «Мы уже это обсуждали. Все мужчины в моей семье здоровы. У всех были дети. У деда было пятеро, у отца — двое. Проблема точно не во мне.» «Точно не ты», — повторила она. «Хотя ты отказываешься сдать самый элементарный анализ. Потому что если выяснится, что проблема в тебе, вся эта иллюзия о сильных и здоровых мужчинах в твоей семье рассыплется. И тогда тебе придётся признать, что ты не так уж идеален, как сам себе кажешься.» «Марина, это глупости!» «Нет, это правда. Так же, как и правда то, что ты годами меня использовал. Я работаю, зарабатываю деньги, вкладываю всё в этот дом и в нашу совместную жизнь. И раз за разом ты всё отдаёшь своей матери и брату. Я хотела ребёнка. Я мечтала о своей собственной семье. А вместо этого я живу в какой-то извращённой реальности, где от меня ждут, что я буду заботиться о взрослых мужчинах, которые даже не могут починить ванную или удержаться на работе.» «Стоп, хватит!» — сказал Дмитрий, наконец осознав всю серьёзность происходящего. «Марина, давай успокоимся. Я понял — ты устала. Может, тебе и правда стоит взять выходной, отдохнуть. Все мы иногда говорим что-то сгоряча…» «Я не говорю сгоряча, Дима. Я давно об этом думаю. У меня просто не хватало мужества признаться себе, что этот брак — вовсе не брак. Это удобная для тебя схема, где я выступаю няней и спонсором для твоей семьи. А мои желания, мои мечты, моя жизнь — всё это вообще не имеет значения.» Она вошла в спальню и сняла со верхней полки старую спортивную сумку. «Что ты делаешь?» — спросил Дмитрий из дверного проёма, и впервые за вечер в его голосе прозвучала неуверенность. «Собираю вещи. Сегодня переночую у Лены, а завтра начну искать квартиру для съёма.» «Мариша, подожди! Мы всё ещё можем всё обсудить!» «Слишком поздно говорить. Два года я пыталась разговаривать. Каждый раз, когда твоя мама или брат чего-то хотели, я старалась объяснить, что у нас тоже есть планы, что нам самим что-то нужно. И каждый раз ты говорил, что я эгоистка. Что семья — святое. Но когда ты говоришь ‘семья’, почему-то ты имеешь в виду только свою маму и брата. В этой семье будто меня никогда и не было.» Марина начала складывать свои вещи в сумку. Дмитрий вошёл в комнату. «Ладно! Ладно, я не отдам им деньги! Сделаем ремонт в ванной, хорошо? Только не уходи.» Она замерла и повернулась к нему. «Дима, ты правда не понимаешь? Речь не о деньгах на ванную. Речь о том, что ты только что шантажировал меня ребёнком. Ты сказал, что перестанешь пытаться завести со мной малыша, если я не отдам все наши сбережения твоей семье. Ты использовал мою самую большую мечту, чтобы мной манипулировать. А это… это перечёркивает всё.» «Я не шантажировал тебя! Я просто хотел, чтобы ты поняла, что—» «Что моё желание иметь детей значит меньше, чем желание твоего брата сделать ремонт? Я поняла. Я всё поняла.» Дмитрий тяжело опустился на край кровати. «Я не это имел в виду», — пробормотал он. «Мама позвонила мне в слезах. Сказала, что Серёга в ужасном состоянии, что он в депрессии. Что если мы не поможем сейчас, он совсем пропадёт.» «Серёга утонул уже давно», — резко сказала Марина. «И будет тонуть дальше, потому что ты и твоя мама каждый раз смягчаете ему падения. Он не хочет работать — ты его кормишь. Пропивает зарплату — ты даёшь ещё денег. В тридцать два он не может даже снять квартиру, а теперь ты хочешь делать ремонт за чужой счёт.
За мой, если быть точной.» «Марина, это же моя семья…» «А я кто? Кто я для тебя? Я твоя жена уже семь лет. Это не значит, что и я — семья?» Он промолчал. И в этой тишине был ответ на все её вопросы. Марина застегнула сумку. «Я позвоню юристу. Квартира оформлена на тебя, и я ничего не буду просить. Только развод.» «Подожди… а ребёнок? Ты же так хотела…» Она долго смотрела на него. «Я хотела ребенка от того, кто меня любит. От того, для кого я важна. Но ты… ты любишь свою мать и своего брата. Это твой выбор, и я его уважаю. Но я не могу и не хочу дальше жить в этом треугольнике.» Марина вышла из квартиры, не оглянувшись. На улице было холодно, и мокрый снег начал падать крупными тяжелыми хлопьями. Она вызвала такси и села на скамейку у подъезда. Ее телефон начал вибрировать — Дмитрий слал сообщения. Сначала злые, полные упреков. Потом умоляющие. Потом снова злые. Она не ответила. Это было странное ощущение, словно с ее плеч сняли огромный груз. Впервые за очень долгое время Марина почувствовала, что может свободно дышать. Она не знала, что будет дальше. Съемная квартира. Возможно, полоса финансовых трудностей. Развод. Но впереди у нее была и свобода. Возможность жить для себя. Возможность встретить того, кто будет ценить ее не как источник денег и бесплатного труда, а как настоящую партнершу. Такси приехало через десять минут. Прошел год и полтора. Марина сидела в кафе напротив своего офиса, потягивая капучино и листая новости в телефоне. Ее рука бессознательно легла на округлившийся живот — теперь она была на шестом месяце беременности, и скоро будет сложно наклоняться. «Привет, Маришка», — сказал знакомый голос, заставив ее поднять голову. Дмитрий стоял рядом с ее столиком с неловкой улыбкой. Он сильно изменился — выглядел старше, худее, с глубокими морщинами вокруг рта. «Привет, Дима», — сказала она, кивая. — Садись, если хочешь. Он неуверенно опустился на стул напротив нее. «Я слышал, ты вышла замуж». «Да. Восемь месяцев назад». «И сразу же…» Он кивнул в сторону ее живота. «Да, сразу», — ответила она с улыбкой. — Мы узнали об этом через два месяца после свадьбы. Дмитрий уставился на свои руки, сжимающие край стола. «Значит, проблема действительно была во мне», — сказал он тихо. «Похоже на то», — ответила Марина. Она не солгала и не смягчила это. «Я проверился потом. После развода. Врач сказал… ну, это можно было лечить. Мне просто надо было пойти раньше.» Они замолчали. «Как твоя мама? Серёга?» — Марина спросила это скорее из вежливости, чем из интереса. «У них всё хорошо. Ремонт, кстати, сделали. Серёга нашёл новую работу — вроде бы пока держится за неё. Мама здорова. Она просила передать привет, если вдруг тебя увижу.» «Передавай ей привет и от меня.» Снова пауза — долгая и неловкая. «Марина, я… я хотел сказать это. Ты была права. Во всем. Я тебя использовал. Не ценил тебя. Для меня были важны только мама и брат, а на тебя мне было наплевать. Прости.» Она посмотрела на него — на человека, которого когда-то любила, с которым прожила семь лет. И не почувствовала ни злости, ни обиды. Только спокойствие. «Я прощаю тебя, Дима. Я простила тебя давным-давно.» «Спасибо», — сказал он, вставая. — Ну… мне пора. Я желаю тебе счастья. Тебе и малышу.» «Спасибо». Марина смотрела, как он уходит — ссутулившийся, постаревший, с впалыми глазами. Потом ее взгляд опустился на телефон, где на экране блокировки светилась фотография: она и Антон в санатории, смеющиеся в объятиях друг друга. Антон. Ее муж. Человек, который с самого начала относился к ней как к равной. Который, как только она рассказала ему о первом браке, сразу пошел обследоваться, не задумываясь. Человек, который говорил «наши деньги», никогда — «мои» и «твои». Который спрашивал ее мнение во всем. Который радовался беременности так же, как и она. Марина допила кофе, оставила чаевые и вышла на улицу.
Стояло начало сентября, было тепло и солнечно. Впереди ее ждал обычный рабочий день, затем дом, ужин с мужем, разговоры о будущем, о том, какого цвета купить коляску и как назвать ребенка. Обычная жизнь. Но такая счастливая. Она улыбнулась этой мысли и направилась к автобусной остановке. Где-то там, в прошлом, осталась послушная Марина—та, что боялась возразить, боялась потребовать уважения, боялась уйти. Но здесь, в настоящем, вперёд шла уже другая женщина—свободная, любимая и счастливая. И всё началось в тот день, когда она нашла в себе силы сказать: «Если ты ставишь мне ультиматум, тогда я ухожу.»