— Ну что, получила свое? — прошипела Рита, нагнав Машу в коридоре. — Довела маму до приступа своей жадностью?
Маша остановилась, сжимая в руках сумку с лекарствами. В висках стучало от бессонной ночи в больничном коридоре.
— Я не… я не хотела…
— Конечно, не хотела! — Рита схватила невестку за локоть. — Ты просто решила всех поучить, да? «Смотрите, какая я правильная — подарки по средствам дарю!» А о том, что у мамы гипертония, ты подумала? Что ей нельзя волноваться?
— Да при чем здесь подарок? — Маша попыталась высвободить руку. — Я же не знала, что она так отреагирует…
— А как она должна была реагировать? — Рита презрительно скривила губы. — Когда ее невестка, жена единственного сына, притаскивает на юбилей базарную подделку? Шестьдесят лет человеку, между прочим! Юбилей! А ты что устроила?
Маша прикрыла глаза, пытаясь сдержать подступающие слезы. Перед глазами снова встала вчерашняя сцена…
— Тебе не стыдно самые дешевые подарки дарить родне? В подземном переходе купила? — Алла Викторовна держала павловопосадский платок двумя пальцами, словно боялась испачкаться.
— Мама, это не из перехода, — Маша старалась говорить спокойно. — Это из «Цветного», просто на распродаже…
— Ещё хуже! — отрезала свекровь. — Значит, даже не новая коллекция? Залежалый товар?
Гости неловко переглядывались. Кто-то демонстративно накладывал салат, делая вид, что не замечает происходящего. Кто-то, наоборот, с любопытством следил за разворачивающимся скандалом.
— Игорь, — Алла Викторовна повернулась к сыну. — Ты хоть понимаешь, как твоя жена позорит нашу семью? У меня коллекция платков, антикварных! А она что притащила?
Игорь молчал, уткнувшись в тарелку. Как всегда — молчал.
— Мам, ну зачем ты так… — пробормотал он наконец.
— Что значит «зачем»? — вскинулась Алла Викторовна. — Я, между прочим, о вашем реноме беспокоюсь! Ты в банке работаешь, не где-нибудь! У тебя положение! А твоя жена…
Договорить она не успела. Побледнела, схватилась за сердце: — Воды… воды дайте…
А потом началась суматоха. Скорая. Больница. Капельницы…
— Я к маме, — Рита решительно направилась к палате. — А ты… ты лучше вообще здесь не появляйся. Хватит уже вреда.
Маша осталась одна в пустом больничном коридоре. Села на жесткий стул, достала телефон. Три пропущенных от Игоря, два — от свекра. Никому не хотелось перезванивать.
«Может, правда лучше уйти?» — мелькнула предательская мысль. Всё равно за три года так и не стала в этой семье своей. Всё равно каждый праздник — как на минном поле. Каждый подарок — повод для придирок…
Телефон снова завибрировал. На этот раз — незнакомый номер.
— Алло? — неуверенно ответила Маша.
— Здравствуй, девочка, — раздался в трубке старческий голос. — Это баба Зина. Я телефон у Витеньки взяла… Ты где сейчас?
— В больнице…
— Жди меня там. Надо поговорить.
Баба Зина появилась через полчаса — маленькая, сухонькая, но всё ещё прямая, несмотря на возраст. Окинула внимательным взглядом заплаканную Машу:
— Пойдем-ка отсюда, нечего тут сырость разводить. Тут и здоровый человек заболеет.
— А как же Алла Викторовна?
— С ней Ритка сидит, наговаривает небось на тебя, — баба Зина поджала губы. — Пусть. У нас с тобой разговор важный.
В маленьком больничном скверике было тихо. Только шелестели молодой листвой берёзы, посаженные ещё в советские времена.
— Я ведь знаю, почему ты именно этот платок выбрала, — вдруг сказала баба Зина. — С таким узором.
Маша удивленно подняла глаза:
— Откуда?
— Старая я, девочка. Много чего помню… — старуха достала из сумки потрепанный альбом. — Вот, погляди.
На пожелтевшей фотографии молодая женщина с косой улыбалась, кутаясь в павловопосадский платок — точь-в-точь такой же, как тот, что Маша подарила свекрови.
— Это… это Алла Викторовна?
— Она самая. В день свадьбы. Платок этот ей моя мама подарила — её бабушка. Единственная ценная вещь в семье была, ещё с довоенных времен. Она его специально берегла, чтобы внучке на свадьбу подарить…
Баба Зина помолчала, разглядывая фотографию:
— Только недолго Аллочка его носила. Месяца три. А потом…
Она тяжело вздохнула:
— Тогда же с деньгами туго было. Витя мой на заводе копейки получал, я в школе… А тут Аллочка забеременела. Токсикоз страшный, на больничном два месяца. Деньги нужны были позарез…
— Она его продала? — тихо спросила Маша.
— Продала, — кивнула старуха. — Соседке-спекулянтке. Та как раз в Москву на рынок собиралась… Только я об этом через двадцать лет узнала. Случайно.
Она перевернула страницу:
— А вот, смотри — Аллочкино педучилище. Видишь, какая худенькая? В общежитии жила, на одной картошке. Но гордая была — страсть! Кто-то из парней ее пригласит в кафе, а она — ни в какую. «Я, — говорит, — не из тех, кто на мужчин вешается!» А сама потом в подушку плачет — от голода желудок крутит…
Маша листала альбом, и перед ней словно оживала другая Алла Викторовна — молодая, счастливая, совсем не похожая на ту властную и желчную женщину, которую она знала.
— А это что за фотография? — она остановилась на снимке, где свекровь стояла у какого-то прилавка.
— А, — баба Зина грустно усмехнулась. — Это девяностые. Алла тогда учительствовать бросила — на зарплату не проживешь. На рынке торговать начала. У нее там точка была — как раз платки продавала…
— А самое страшное знаешь что было? — баба Зина провела морщинистой рукой по фотографии. — Не голод, не унижения эти рыночные… А то, как она менялась. День за днем, по капле…
— В каком смысле?
— А в таком, что сперва она всё про школу вспоминала. Про детей своих, учеников. Говорила: «Вот встанем на ноги — вернусь». А потом… — старуха тяжело вздохнула. — Потом считать начала. Сколько та торговка за день наторговала, сколько эта… «Вот, — говорит, — у Верки дочка в норковой шубе ходит, а моему Игорьку старую куртку донашивать приходится…»
Она перевернула страницу:
— А вот это — их первая машина. Подержанная «шестерка». Муж её три месяца выбирал, до каждого винтика проверял. А Алла как увидела… «Что, — говорит, — больше не мог себе позволить? У всех иномарки, а мы как бедные родственники!»
Маша молчала, разглядывая счастливое лицо молодого Виктора Петровича на фоне видавшей виды «шестерки».
— А однажды, — баба Зина понизила голос, словно боялась, что их кто-то подслушает, — прихожу я к ним в гости. Смотрю — а в серванте пусто. Все фотографии старые убраны, часы те, что мы им на свадьбу дарили… Спрашиваю: «Аллочка, куда всё дела?» А она мне: «Мам, ну что ты как из деревни! Сейчас другая жизнь, другие стандарты! Нельзя этим старьем дом захламлять…»
Старуха вытерла набежавшую слезу:
— Только я-то знаю, куда она все эти вещи дела. В дальний шкаф сложила, в коробки. И ночами, когда думает, что никто не видит, достает, разглядывает… А как шаги на лестнице — сразу прячет. Стыдится…
— Чего стыдится?
— Прошлого своего. Бедности. Того, что когда-то счастлива была просто так, без денег этих треклятых… — баба Зина захлопнула альбом. – Но и это не самое страшное?
Маша удивленно замерла в ожидании.
— То, что она до сих пор несчастна. Вроде всё есть — квартира в центре, машина хорошая, шубы-украшения… А радости нет. Потому что всё время кому-то что-то доказывает. Всё время боится, что кто-то увидит в ней ту девчонку из общежития, которая по ночам колготки штопала…
В больничном скверике повисла тишина. Где-то вдалеке сигналили машины, но сюда их звуки почти не долетали.
— А платок тот, свадебный, — вдруг сказала баба Зина, — она нашла. Представляешь? Двадцать лет прошло, а нашла. На том же рынке, где сама торговала. Только денег не хватило выкупить — дорого просили. Так и не смогла себе простить…
— Тот самый? — Маша подалась вперед. — С таким же узором, как я подарила?
— Тот самый, — кивнула старуха. — Я тогда не поняла, почему она вдруг разболелась. А теперь вот думаю — может, увидела узор знакомый, вспомнила всё… Сердце-то не железное…
— А знаете, — медленно произнесла Маша, — я ведь тоже этот платок не просто так выбрала…
Баба Зина вопросительно посмотрела на неё.
— У мамы моей такой был. То есть… похожий. — Маша сглотнула комок в горле. — Она его на последние деньги купила, когда я в первый класс пошла. Чтобы «как у людей» было… А через месяц папа нас бросил. И платок пришлось продать — на продукты…
— Почему же ты раньше не рассказала?
— А кому? — Маша горько усмехнулась. — Алле Викторовне? Она же с первого дня решила, что я за деньгами охочусь. «Положение им порчу, реноме… »
— Глупая ты, — вздохнула баба Зина. — Она не поэтому.
— А почему?
— Да потому что боится! Боится, что ты окажешься лучше неё. Что сможешь остаться собой — без этих вечных понтов, без оглядки на чужое мнение…
В этот момент в кармане у Маши зазвонил телефон. Игорь.
— Да?
— Маш, ты где? — голос мужа звучал встревоженно. — Я в больницу приехал, а тебя нет…
— Я… я с бабой Зиной разговариваю.
— С бабушкой? — в голосе Игоря послышалось удивление. — А что случилось?
— Игорёк, — вдруг вмешалась баба Зина, — ты вот что… Ты в мамину палату сейчас не ходи. Там Ритка на пару с этой, как её… Ну, соседкой вашей, Тамарой… В общем, они там такого наговорили…
— В каком смысле?
— А в таком, что во всём Машку обвинили. Мол, это она маму до больницы довела. С её-то давлением, с сердцем…
— Что?! — от возмущения Игорь даже голос повысил. — Да как они…
— А вот так, — отрезала баба Зина. — Только ты не кипятись. Лучше послушай, что я тебе сейчас расскажу. И Маша пусть послушает…
И она начала рассказывать. О юной Аллочке — испуганной провинциальной девчонкой в застиранном платье. Как она пыталась отказаться от ухаживаний Виктора — «не пара я тебе». Как потом гордо сносила косые взгляды соседей — «директорский сын на кухарке женился»…
— А потом случилась эта история с кольцом, — голос бабы Зины дрогнул. — Обручальным…
Игорь резко выдохнул в трубку:
— Бабуль, не надо…
— Надо, внучек. Давно надо было… Маша должна знать.
Она повернулась к невестке:
— Твоя свекровь тогда на седьмом месяце была. Голодный год, девяносто второй. Муж мой на трех работах пахал, а всё равно денег не хватало… И вот прихожу я как-то, а Аллочка сидит, плачет. Смотрю — пальцы у неё распухшие, кольцо впилось…
— Надо было снять, — одними губами прошептала Маша.
— В том-то и дело… Она его продать решила. То самое, обручальное. Отцовое единственное наследство от матери… А он как узнал — побелел весь. Не кольца ему было жалко — гордости её. Сломалось в ней тогда что-то…
В этот момент из больницы выскочила взъерошенная медсестра:
— Вы родственники Аллы Викторовны? Срочно! Там…
Они влетели в палату втроем — Игорь примчался за пять минут. У кровати суетились врачи, попискивал кардиограф.
— Криз гипертонический, — бросил немолодой доктор. — Видимо, сильное эмоциональное потрясение…
Рита, стоявшая у окна, злобно зыркнула на Машу:
— Ну что, довольна? Доконала маму своими дешевыми…
— Хватит – еле слышно произнес Игорь таким тоном, что сестра осеклась на полуслове. — Просто хватит, Рита. Я всё знаю.
— Что ты знаешь? — фыркнула та. — Как твоя женушка…
— Я знаю про кольцо, — тихо сказал Игорь. — И про платок свадебный. И про то, как ты маме посоветовала его продать — «всё равно старьё, немодное…»
Рита побледнела:
— Откуда…
— Папа рассказал. Давно. А ещё рассказал, как ты потом маму уговаривала «современный имидж» создать. Чтобы «не позориться» перед твоими богатыми подругами…
— Я хотела как лучше! — вскинулась Рита. — Вы же как нищие жили! В этой убогой квартире, с этой рухлядью…
— Мы были счастливы! — вдруг раздался слабый голос с кровати. — Пока ты… пока я…
Алла Викторовна приподнялась на подушках. Глаза её были полны слез:
— Господи, что же я наделала… Во что превратилась…
— Тише, мама, тебе нельзя волноваться, — Игорь бросился к кровати.
— Нельзя? — Алла Викторовна горько усмехнулась. — А жить так, как я живу — можно? Всю жизнь… всю жизнь кому-то что-то доказывать…
— Мамочка…
— Не перебивай! — она вдруг села прямо, отмахнувшись от попытавшейся её остановить медсестры. — Дайте сказать! Я же всё вижу… всё понимаю…
Она перевела взгляд на Машу:
— Ты ведь платок этот не просто так выбрала? Узнала?
— Узнала, — тихо ответила Маша. — На той фотографии, свадебной… Я её случайно нашла, когда помогала вам зимой вещи разбирать. Она в коробке лежала, с письмами…
— В той самой коробке? — Алла Викторовна побледнела еще сильнее. — Значит, ты и письма… и дневник мой…
— Нет! — испуганно воскликнула Маша. — Я только фотографию видела, честное слово!
— А зря, — вдруг вмешалась Рита. — Зря не прочитала. Там много интересного… Про то, как наша мама-учительница на рынке торговала. Как перед богатыми покупателями выслуживалась…
— Замолчи! — Игорь шагнул к сестре. — Хоть сейчас не начинай!
— А что не начинай? — Рита уже не сдерживалась. — Правду все должны знать! Как мы с мамой из грязи в люди выбивались! Как я её учила себя держать, одеваться, говорить… Чтобы не стыдно было в приличном обществе появиться! А эта… — она ткнула пальцем в Машу, — решила всё разрушить! Своими дешёвыми подарками, своей показной скромностью…
— Уйди — произнесла Алла Викторовна. Тихо, но твёрдо. — Вон из палаты.
— Что? — опешила Рита. — Мама, ты что…
— Я сказала — вон! — Алла Викторовна вдруг сорвалась на крик. — Это ты! Ты всё разрушила! Моё счастье, мою семью… Всё своими советами, своими «стандартами»! А я, дура, слушала… Боялась опозориться перед твоими богатыми подругами…
Она задыхалась, но продолжала говорить:
— Я последний раз по-настоящему счастлива была? Когда мы с Витей в той хрущёвке жили! Когда в воскресенье всей семьёй пельмени лепили… Когда к нам соседи запросто заходили — чаю попить, поговорить… Когда…
Она вдруг схватилась за сердце:
— Воздуха… воздуха не хватает…
— Всем выйти! — скомандовал вбежавший врач. — Немедленно!
Их вытолкали в коридор. Рита, всхлипывая, метнулась к лестнице. Игорь рванулся было за ней, но баба Зина удержала:
— Пусть идёт. Ей тоже нелегко…
Маша прислонилась к стене. В голове стучала одна мысль: «Я виновата. Это я во всём виновата…»
— Нет, — словно прочитав её мысли, сказала баба Зина. — Ты здесь ни при чём, девочка. Это как нарыв прорвался. Давно должно было…
Из палаты вышел врач, на ходу снимая перчатки:
— Дочь? — кивнул он Маше. — Зайдите. Только недолго.
— Я не дочь, я…
— Иди, — подтолкнул её Игорь. — Она тебя звала.
Алла Викторовна лежала, опутанная проводами и капельницами. Но взгляд был ясный.
— Присядь, — она похлопала по кровати. — Разговор есть.
Маша осторожно присела на краешек.
— Ты прости меня, — вдруг сказала свекровь. — За всё прости. За эти три года… за каждую колкость, что я тебе сказала…
— Что вы, не надо…
— Надо, — Алла Викторовна накрыла её руку своей. — Знаешь, я ведь когда этот платок увидела… Вот этот, что ты подарила… Я сразу поняла — неспроста. У тебя же глаза точно такие же были, как у меня тогда… Когда я свой продавала.
Она помолчала:
— Я не платок продала тогда. Я себя продала. Свою душу… По кусочкам, по капле… Всё боялась, что кто-то увидит во мне ту девчонку из деревни…
— Не волнуйтесь, вам нельзя…
— Погоди, дай договорить. Я ведь потом этот платок искала. Годами искала… А когда нашла — денег не хватило выкупить. Он уже антикварным считался, дорогим… Вот тогда я и начала коллекцию собирать. Думала — заглушу этим пустоту внутри…
Она вдруг приподнялась:
— А вчера поняла, когда ты мне этот платок принесла…
— Что?
— Что я всю жизнь не тем жила. Всё пыталась что-то чужое поймать, а своё — настоящее — потеряла…
В коридоре послышались шаги. Заглянула медсестра:
— Время вышло.
— Сейчас, — Алла Викторовна крепче сжала Машину руку. — Ещё минутку… Ты только скажи — простишь меня?
— Конечно, прощу…
— И ещё… — она говорила торопливо, боясь не успеть. — Там, в серванте, в дальнем углу… Коробка старая… Возьми её себе. Там всё моё… настоящее. Письма, фотографии… И дневник тот самый…
— Зачем?
— Чтобы поняла. Чтобы не повторила… И дочку свою научила…
Маша замерла:
— Какую дочку?
— Не притворяйся, — слабо улыбнулась Алла Викторовна. — Я же вижу, как ты по утрам бледнеешь… Как от запахов шарахаешься… У меня такое же было, когда Игорька ждала.
— Я никому не говорила… — прошептала Маша. — Даже Игорю…
— Боялась?
— Квартира съёмная… зарплата маленькая… А тут ещё этот скандал с платком…
— Глупенькая ты, — вдруг сказала Алла Викторовна без всякой злости. — Такая же, как я когда-то… Всё думаешь, о том, что люди скажут…
Она приподнялась на подушке:
— Я больше всего жалею только об одном — что внуков своих едва не лишилась. Из-за своей глупой гордости, из-за вечного страха показаться бедной…
В дверь снова заглянула медсестра, уже строже:
— Всё, заканчивайте!
— Позовите сына, — попросила Алла Викторовна. — Игоря.
Когда Игорь вошел, она посмотрела на него долгим взглядом:
— Сынок, помнишь тот домик в деревне? Бабушкин?
— Который ты продать хотела?
— Да… Не надо его продавать. Там хорошо будет… малышу.
Игорь непонимающе переводил взгляд с матери на жену:
— Какому малышу?
— Который у вас через семь месяцев будет, — улыбнулась Алла Викторовна. — Девочка, я думаю… Назовите её Аней. В честь моей прабабушки…
Она откинулась на подушку:
— И к чёрту эту квартиру в центре. Продадим. Купим домик с садом… Большой, чтобы всем места хватило. Будем по выходным пельмени лепить… всей семьёй…
— Мама, тебе нельзя волноваться, — испуганно начал Игорь.
— А я и не волнуюсь, — она впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему. — Я, знаешь ли, только сейчас поняла: счастье — оно ведь не в деньгах. И не в том, что люди скажут… Оно вот в этом — когда все вместе, когда по-простому, когда душа спокойна…
В коридоре послышались торопливые шаги. Вбежала запыхавшаяся Рита:
— Мама, прости! Я… Я сейчас в церковь зашла, свечку поставила…
— Иди сюда, — Алла Викторовна протянула руку. — Все идите. Садитесь рядом.
Она обвела взглядом их лица: — Вот сейчас, первый раз за много лет, я по-настоящему счастлива. Потому что всё наконец-то правильно. Всё как должно быть…
Эпилог. Три года спустя…
Маленькая Аня сидела на бабушкиных коленях и с любопытством разглядывала павловопосадский платок:
— Баб, а почему он такой яркий?
— Потому что особенный, — улыбнулась Алла Викторовна, расправляя яркие цветы на черном фоне. — Знаешь, сколько историй он может рассказать?
За окном шумел яблоневый сад. Тот самый, который они посадили той весной, когда переехали в новый дом. Просторный, одноэтажный, с большой верандой — специально такой выбрали, чтобы бабе Зине не нужно было по лестницам подниматься.
На кухне гремела посудой Рита — готовила свой фирменный пирог. После развода она наконец-то научилась готовить. И вообще, стала другим человеком — словно груз многолетнего притворства спал с её плеч.
— Мам, ты не видела закрутки? — заглянула Маша. — Хотела огурчиков к пельменям достать.
— В погребе посмотри, — отозвалась свекровь. — Там, где твои помидоры стоят.
Они теперь часто закрывали соленья вместе. Как-то само собой получилось — Маша поделилась маминым рецептом маринованных помидоров, Алла Викторовна достала старую бабушкину тетрадь с секретами засолки огурцов…
А тот самый дневник до сих пор лежал в спальне у Маши. Она перечитывала его иногда по вечерам — не чтобы бередить старые раны, а чтобы помнить: счастье не измеряется деньгами. Оно измеряется теплом семейных ужинов, смехом детей, тихими разговорами на веранде…
— Все к столу! — раздался голос Игоря. — Пельмени стынут!
— Сейчас, сынок! — Алла Викторовна поправила платок на плечах — тот самый, «дешёвый», который год назад стал причиной стольких событий.
— Знаешь, Анечка, а ведь этот платок — он волшебный.
— Правда? — глаза внучки загорелись.
— Конечно! Он помог нам всем понять самое главное…
— Какое главное?
— Что настоящая любовь не имеет цены. Её нельзя купить за все деньги мира. И нельзя продать — даже если очень нужно…
На веранде накрывали к ужину. Звенела посуда, пахло свежей выпечкой и пельменями. Баба Зина неторопливо раскладывала старые фотографии — теперь они больше не прятались по коробкам, а стояли в рамках на каминной полке.
— Мам, ты идёшь? — позвала Маша.
— Идём-идём! — Алла Викторовна взяла внучку за руку. — Знаешь, что я тебе скажу? Человек может потерять всё — деньги, положение, чужое уважение… Но если у него есть любовь близких — он всё равно богач. Самый богатый на свете…
А платок тот до сих пор хранится в их доме. И каждый раз, когда его достают, он напоминает: нет ничего дороже искренней любви и простого семейного счастья. Всё остальное — наносное, временное… А любовь — она навсегда.
Следующая запись
«Я доктор философских наук, Ирина Петровна» — сдержанно заявила Юна, отказываясь терпеть контроль свекрови над их жизнью
Смелость выступить против традиций может изменить всё.
Просмотров
1.7к.
Ирину Петровну всегда можно было узнать в толпе по характерной походке — плечи расправлены, подбородок приподнят, каждый шаг будто гвоздь в доску вбивает. Соседки шутили — не идёт, а шествует. Особенно заметно это становилось, когда она переступала порог квартиры сына, куда наведывалась с завидной регулярностью, не считая нужным предупреждать о своих визитах.
— Митенька, я тебе тушёночку принесла! — прогремел голос в прихожей, от которого зазвенели стаканы на кухонной полке.
Юна вздрогнула, уронив нож, которым нарезала свежие травы для салата. Этот голос она узнала бы из тысячи. Голос, от которого у неё мгновенно напрягались все мышцы и сводило челюсть.
— Мамулечка! — Дмитрий выскочил из гостиной, на ходу поправляя свитер, который только что собирался снять после рабочего дня.
Юна медленно выдохнула, считая про себя: «Один, два, три…». Техника, которую она нашла в каком-то женском журнале, чтобы не взорваться от переполняющих эмоций.
— О, и Юночка дома! — всплеснула руками Ирина Петровна, протискиваясь на кухню с огромной сумкой, из которой торчали пакеты с крупами. — Я думала, ты ещё на работе пропадаешь. Что это у тебя? — она указала на разделочную доску. — Петрушка? В такое-то время года? Да она, небось, по цене золота! Я тебе на рынке за копейки сухой привезу, только скажи.
Юна снова взяла нож и сосредоточилась на своём занятии, стараясь не реагировать на бесцеремонное вторжение.
— Мама, мы хотели поужинать вдвоём, у нас сегодня… — начал было Дмитрий, но Ирина Петровна уже выгружала на стол свои сокровища.
— Какое вдвоём, когда я пришла! — отрезала она, извлекая из сумки банки с консервами. — Я тебе борщец сварю, как ты любишь, с косточкой. А то Юна со своими салатиками… Мужику еда нужна основательная!
С того момента, как полгода назад Дмитрий получил повышение в IT-компании, а Юна защитила диссертацию и устроилась преподавать в престижную частную школу, визиты свекрови участились. Будто радар у неё сработал — деньги появились, значит, надо срочно проконтролировать, чтобы их правильно тратили.
— А я сегодня на распродаже была, — продолжала Ирина Петровна, расхаживая по кухне и заглядывая во все шкафчики, будто инвентаризацию проводила. — Гречку по акции давали, три по цене двух. Я вам десять упаковок взяла.
Юна и Дмитрий переглянулись. У них и так уже пять пачек гречки пылились на антресолях — подарок от прошлого визита.
— Мама, спасибо, но нам правда не надо столько, — осторожно начал Дмитрий.
— Как это не надо? — возмутилась Ирина Петровна. — Вы что, не едите больше гречку? Из-за этих модных диет, да? Юна, ты опять ему голову забила своими журналами?
— Ирина Петровна, мы просто физически не успеем столько съесть, — попыталась мягко объяснить Юна.
— Ничего, крупа не портится, — отрезала свекровь. — А деньги на ветер швырять — это вы мастаки. Вон, Митенька рассказывал, ресторан какой-то новый открыли, так вы сразу туда побежали. А цены там какие? Ого-го! Да за эти деньги я месяц питаюсь!
Юна почувствовала, как кровь приливает к лицу. Дмитрий виновато опустил глаза. Ему не следовало рассказывать матери о том, как они отметили его повышение.
— Ирина Петровна, я думаю, мы вправе решать, как нам распоряжаться своими деньгами, — сказала Юна, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
— Конечно-конечно, — замахала руками свекровь. — Только потом не плачьтесь, что на квартиру не хватает. Вот у соседки Верочки сын со снохой уже вторую квартиру купили, а всё потому что экономят. Никаких излишеств! А у вас что? То аромалампа какая-то за бешеные деньги…
— Аромадиффузор, — поправила Юна.
— Да хоть горшок назови! — отмахнулась Ирина Петровна. — Деньги-то потрачены. А на что? На воздух! Вон, освежитель в туалете повесь, тот же эффект. Или это, как его… одеколон Митин разбрызгай.
Юна закусила губу. Ей захотелось взять нож и нарезать им не травы, а что-нибудь другое. Или кого-нибудь.
— Мама, мы очень ценим твои советы, — вмешался Дмитрий, видя, как напряглась жена. — Но мы справляемся.
— Справляетесь? — Ирина Петровна фыркнула, как рассерженная кошка. — А я вчера видела, как к вашему подъезду машина подъехала. Доставка продуктов, да? Это что за блажь такая? Ноги отсохнут до магазина дойти?
Юна резко положила нож.
— Я доктор философских наук, Ирина Петровна. И да, я предпочитаю тратить своё время на научную работу и преподавание, а не на стояние в очередях.
— Ой-ой-ой, доктор наук у нас! — передразнила свекровь. — А в магазин сходить — корона упадёт? В моё время…
— В ваше время, — перебила её Юна, — женщины тратили половину жизни на бытовую рутину. Я предпочитаю жить иначе.
— Митя! — Ирина Петровна повернулась к сыну, требуя поддержки. — Ты слышишь, как она разговаривает? Я ей добра желаю, советую, как деньги сэкономить, а она…
— Мамуль, — Дмитрий нервно потёр переносицу, — мы правда очень тебе благодарны, но…
— Я вижу, кто тут в доме хозяин, — перебила его мать. — Хорошо воспитала тебя, нечего сказать! Женка на шею села и погоняет!
Повисла тяжёлая пауза. Юна почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Три года она терпела подобные выпады, пытаясь сохранить мир в семье. Три года притворялась, что не замечает бесцеремонных вторжений, непрошеных советов, контроля над каждой копейкой.
— Ирина Петровна, — её голос звучал неожиданно твёрдо. — Мы с Дмитрием равноправные партнёры. Мы оба работаем, оба зарабатываем и вместе решаем, как тратить деньги.
— Да что ты говоришь? — свекровь театрально всплеснула руками. — А я-то думала, Митенька тебя содержит!
Это была последняя капля. Юна медленно сняла фартук и повесила его на крючок.
— Я без ваших советов разберусь, куда мне тратить свои деньги — заявила свекрови Юна. И, кстати, не только свои. Дмитрий тоже прекрасно обходится без инструкций по каждому рублю.
Ирина Петровна побагровела и повернулась к сыну:
— Вот! Вот как она со мной разговаривает! А ты стоишь и молчишь!
Дмитрий переводил взгляд с матери на жену. Он всегда был между двух огней, стараясь никого не обидеть. Но сегодня что-то изменилось в его лице.
— Мама, Юна права, — тихо, но твёрдо сказал он. — Мы взрослые люди и сами решаем, как нам жить.
— Неблагодарный! — взвизгнула Ирина Петровна. — Я всю жизнь тебе отдала! Себе во всём отказывала, чтобы ты на ноги встал! А теперь…
— И я вам за это благодарен, — Дмитрий подошёл к матери и осторожно взял её за руку. — Но мы с Юной — отдельная семья. И решения мы принимаем вместе.
Ирина Петровна вырвала руку, глаза её увлажнились.
— Всё из-за неё! — она кивнула в сторону Юны. — Настроила тебя против родной матери!
— Нет, мама, это не так, — Дмитрий вздохнул. — Просто нам нужно некоторое… пространство.
— Пространство? — переспросила Ирина Петровна так, словно услышала ругательство. — Это что ещё за выдумки? Нет бы спасибо сказать за заботу!
— Мы ценим вашу заботу, — вступила Юна, стараясь смягчить ситуацию. — Но у нас есть своё видение жизни. И да, иногда мы будем ходить в рестораны вместо того, чтобы покупать гречку по акции. И да, я буду заказывать доставку продуктов, потому что моё время стоит дороже, чем разница в цене.
Ирина Петровна стояла с открытым ртом, явно не привыкшая к такому отпору.
— Мама, — Дмитрий решительно взял быка за рога. — Может, нам стоит договориться? Ты будешь предупреждать о визитах заранее, а мы обещаем чаще к тебе заходить.
— То есть вы меня выставляете? — глаза Ирины Петровны сузились.
— Нет, мама. Мы просто хотим, чтобы ты уважала наше личное пространство, — Дмитрий был непреклонен, хотя Юна видела, как ему трудно.
— Вот значит как, — свекровь начала демонстративно собирать свои сумки. — Хорошо же ты её воспитал, Митенька. Мать родную выгоняет!
— Ирина Петровна, — Юна глубоко вздохнула, собирая всю свою выдержку. — Мы не выгоняем вас. Мы просим о взаимоуважении.
— Уважение? — фыркнула свекровь. — Это когда тёщу на пьедестал, а свекровь — в грязь лицом?
— Моей мамы, к сожалению, уже нет, — тихо произнесла Юна. — И если бы она была жива, я бы так же просила её предупреждать о визитах.
В кухне повисла тяжёлая пауза. Ирина Петровна замерла с банкой тушёнки в руке.
— Ладно, — неожиданно сказала она, поставив банку обратно в сумку. — Вижу, тут не моя территория. Живите как знаете.
Она направилась к выходу, Дмитрий пошёл следом.
— Мама, ну не обижайся…
— А я не обижаюсь, — отрезала Ирина Петровна, затягивая шарф. — Я всё поняла. Счастливо оставаться.
Дверь за ней захлопнулась с таким грохотом, что с потолка посыпалась штукатурка.
Юна и Дмитрий стояли в прихожей, не зная, что сказать друг другу. Наконец Дмитрий обнял жену.
— Прости меня, — прошептал он. — Я должен был давно это сделать.
— Нет, это ты меня прости, — Юна уткнулась ему в плечо. — Я не хотела вас сталкивать.
— Знаешь, — Дмитрий отстранился и посмотрел ей в глаза, — мама всегда была сильной. Она справится. Ей просто нужно время.
Прошло три недели. Ирина Петровна не давала о себе знать, не звонила, не заходила с внезапными проверками. Дмитрий несколько раз набирал её номер, но мать сбрасывала звонки. В конце концов, Юна не выдержала.
— Поехали к ней, — сказала она за завтраком. — Я вижу, ты переживаешь.
Дмитрий с благодарностью посмотрел на жену.
— Ты уверена?
— Уверена, — кивнула Юна. — В конце концов, она твоя мать. И… она не плохой человек, просто привыкла всё контролировать.
Они купили торт в кондитерской — не самый дешёвый, но не тот, что с золотой пылью, как язвительно заметил Дмитрий, подражая матери. Юна нервничала всю дорогу, но когда они подъехали к старой пятиэтажке, где жила свекровь, почувствовала странное спокойствие.
Ирина Петровна открыла дверь и застыла на пороге.
— Явились — не запылились, — буркнула она, но глаза выдавали радость.
— Мама, мы к тебе, — Дмитрий шагнул вперёд и обнял её.
— Вижу, не слепая, — она отстранилась, но потом всё же не выдержала и прижалась к сыну. — Заходите уже, чего в дверях стоять.
В квартире было чисто до стерильности, как всегда. На столе — скатерть с вышивкой, еще бабушкина. Юна протянула торт.
— Это вам, Ирина Петровна.
Свекровь взяла коробку и открыла её.
— Фисташковый? Недешёвый, поди, — но в голосе не было привычного осуждения, скорее констатация факта.
— Вкусный, — улыбнулся Дмитрий. — Как ты любишь, с кремом.
Они сидели на кухне, пили чай с тортом, и Юна впервые заметила, как постарела свекровь. Морщинки в уголках глаз стали глубже, а в волосах прибавилось седины.
— Как вы там? — наконец спросила Ирина Петровна. — Справляетесь?
— Справляемся, — кивнул Дмитрий. — А ты как?
— А что я? — пожала плечами свекровь. — Живу потихоньку. С Верочкой в шахматы играем по вечерам. Вот, смотрите, — она достала из шкафа шахматную доску. — Специально купила. Всё голову тренирую, а то знаете, в моём возрасте…
Юна внимательно посмотрела на доску. Новенькая, с лакированными фигурами.
— Хорошие шахматы, — заметила она. — Дорогие, наверное?
Ирина Петровна вдруг смутилась и опустила глаза.
— Ну, я себе позволила… У меня ведь тоже пенсия неплохая, да и накопления есть.
Дмитрий удивлённо поднял брови.
— Мама, ты всегда говорила, что еле сводишь концы с концами.
Свекровь неопределённо дёрнула плечом.
— Так сэкономить надо было… дурной пример не показывать.
Юна вдруг поняла всё и расхохоталась. Дмитрий непонимающе смотрел то на мать, то на жену.
— Ирина Петровна, — сквозь смех проговорила Юна, — вы ведь сами не живёте по тем правилам, которые нам пытались навязать?
Свекровь неожиданно покраснела.
— Ну… не совсем, — призналась она. — Просто вы молодые, вам откладывать надо. А я что? Мне уже много не надо.
— И поэтому у вас в ванной французские духи? — Юна кивнула в сторону приоткрытой двери, где на полочке виднелся знакомый флакон. Те самые духи, которые Ирина Петровна когда-то назвала «выбрасыванием денег на ветер», когда Юна купила их себе на день рождения.
— Вот ещё! — возмутилась свекровь. — Это мне Верочка на восьмое марта подарила.
— А джинсы от Левайс тоже Верочка подарила? — не унималась Юна, кивая на сушилку, где висели явно новые брендовые джинсы.
Ирина Петровна окончательно смутилась.
— Ну, люблю я хорошие вещи, и что с того? Всю жизнь в дешёвке ходила, когда вас растила, имею право теперь…
Она не договорила и посмотрела на сына виноватыми глазами.
— Мама, — Дмитрий взял её за руку, — почему ты нам не говорила, что у тебя всё хорошо с финансами?
— А чего говорить? — она пожала плечами. — Вы свою жизнь живёте, я — свою.
— Именно! — воскликнула Юна. — Вот именно это я и пыталась вам донести тогда. Каждый имеет право жить так, как считает нужным, и тратить деньги так, как считает нужным.
В глазах Ирины Петровны мелькнуло понимание.
— Думаешь, я не знаю, что перегибала палку? — неожиданно тихо сказала она. — Знаю, конечно. Просто волновалась за вас. Сын ведь… единственное, что у меня есть.
— А теперь ещё и я, — осторожно произнесла Юна. — Если вы, конечно, не против.
Ирина Петровна окинула невестку оценивающим взглядом, но не злобным, как раньше, а каким-то новым, словно видела её впервые.
— Знаешь, что? — она подняла чашку с чаем. — Не против. Только давай на «ты», а то чувствую себя старухой какой-то.
Дмитрий смотрел на двух самых важных женщин в своей жизни и не верил своим глазам.
— Мама, — сказал он осторожно, — мы бы хотели почаще тебя видеть. Но по договорённости. Звони перед приходом, и мы всегда будем рады.
— Договорились, — кивнула Ирина Петровна. — Только не ждите, что я перестану привозить вам продукты по акции. Привычка — вторая натура.
— А мы и не против, — улыбнулась Юна. — Только не по двадцать пачек сразу.
— По десять? — торговалась свекровь с хитрым прищуром.
— По пять, и это моё последнее слово, — засмеялась Юна.
— По семь, и ты разрешаешь мне иногда баловать Митеньку борщом, — не сдавалась Ирина Петровна.
— Договорились, — Юна протянула руку.
Они пожали руки, и Дмитрий понял, что два самых упрямых человека в его жизни наконец-то нашли общий язык. Цена свободы оказалась высока, но она того стоила.
Потом они ещё долго пили чай, и Ирина Петровна впервые по-настоящему слушала, а не говорила. Она узнала, что Юна получила грант на исследование, что Дмитрий разрабатывает новый проект, и что они подумывают о ребёнке. В какой-то момент разговора Юна поймала на себе задумчивый взгляд свекрови.
— Что? — спросила она, чувствуя внезапную неловкость.
— Ничего, — покачала головой Ирина Петровна. — Просто подумала — Митька правильный выбор сделал. Характер у тебя — кремень. Как у меня в молодости.
И это был, пожалуй, самый неожиданный и ценный комплимент, который Юна когда-либо получала.
Следующая запись
«Я не могу позволить, чтобы сын Мишу рос в детском доме» — с упрямством заявила Вероника, оставив Глеба в отчаянии и непонимании
Что произошло с той трогательной незнакомкой?
Глеб проснулся непривычно рано. Долго лежал в постели. Смутная тревога наполняла душу. «Что-то случится», – подумал он, нехотя поднялся и пошел в ванную.
Сидя за столом и устремив рассеянный взгляд в окно, Глеб потягивал горячий кофе, пытаясь настроиться на рабочий лад.
Весь день прошел как в тумане. Голова не работала, предметы валились из рук.
– Ты не заболел? – интересовались сослуживцы, видя, что обычно веселый Глеб не похож на самого себя.
Наконец, рабочий день закончился. Глеб вышел из офиса и направился пешком в сторону дома.
Неожиданно пошел дождь. На ходу Глеб достал черный зонт, и неспешно продолжил свой путь.
И вдруг он увидел ее. Она сидела на краю скамейки в парке, смотрела в одну точку и, казалось, не замечала, как струйки дождя беспрепятственно стекают по лицу.
Сердце Глеба странно забилось. Хрупкая девушка была настолько трогательной и беззащитной, что мужчина просто не мог пройти мимо.
– Девушка, вы же промокли до нитки, – Глеб присел рядом и прикрыл незнакомку своим зонтом.
Девушка ничего не ответила и даже бровью не повела. Минут десять сидели молча. И вдруг, она развернулась к Глебу, уткнулись в его плечо и разрыдалась.
– У вас что-то случилось? Я могу помочь? – спросил Глеб. – Как вас зовут?
– Меня нет! Понимаешь, ты? Нет! Он меня бросил!
– Вы поссорились со своим молодым человеком?
Девушка промолчала. А потом, сбиваясь на каждом слове, стуча зубами от холода и размазывая слезы по лицу, стала рассказывать, что еще со школы любила одноклассника Мишу, что они прожили вместе два года, а теперь он ее бросил.
– Он влюбился! Сказал, что ко мне просто привык и только теперь понял, что значит любить. А я ему так верила! Как теперь жить? Я же люблю его!
Глеб слушал плачущую девушку и очень ей сочувствовал. Он как никто знал, что значит быть брошенным. Больше двух лет приходил в себя после того, как любимая променяла его на другого мужчину.
– Слушай, а пойдем ко мне. Я вон в том доме живу. Горячего кофейку выпьем, поговорим. Ты мне все подробнее расскажешь. Похоже дождь надолго зарядил. Чего нам здесь мокнуть? – неожиданно для себя самого предложил Глеб.
Девушка сначала растерялась. Потом подняла на Глеба карие глаза, посмотрела внимательно, и… согласилась.
– Так как же тебя зовут? – спросил мужчина, когда они поднимались в лифте.
– Вероника, – тихо прозвучало в ответ.
Весь вечер Глеб заботился о своей гостье: поил горячим кофе, закутывал в теплый плед, внимательно слушал рассказы о неземной любви и успокаивал, успокаивал, успокаивал…
Вероника выплакалась, согрелась и затихла. Снова безнадежно смотрела в одну точку и будто не замечала Глеба.
– Вероника, хочешь глинтвейна? – спросил Глеб, чтобы хоть как-то ее отвлечь. – Я готовлю отличный глинтвейн!
Девушка кивнула.
Когда Глеб вошел в комнату с двумя фужерами, то увидел, что Вероника задремала.
Мужчина сел рядом, провел рукой по ее высохшим волосам, наклонился и поцеловал.
Вероника открыла глаза. Увидев над собой лицо Глеба, она обвила руками его шею и притянула к себе…
Утром смущенный Глеб не знал, куда девать глаза:
– Вероника, прости. Я не должен был… Не знаю, что на меня нашло…
Девушка ничего не ответила. Отказалась от завтрака, быстро собралась, молча написала на журнале номер своего телефона и ушла.
Днем Глеб позвонил, встретил Веронику с работы. Они снова разговаривали о том, что с ней случилось, снова Глеб ее успокаивал, снова они направились к нему домой.
Встречи стали регулярными. Мужчина все больше привязывался к Веронике. Чувствовал за нее ответственность. Заботился, старался отвлечь, терпеливо относился к перепадам настроения. Он мечтал, что наступит время, когда Вероника исцелится от былой любви, станет счастливой, а он, Глеб, сделает для этого все, что от него зависит.
Через полтора года они поженились. Глеб был счастлив, что Вероника ответила на его чувства, согласилась стать его женой.
Он и не подозревал, что причиной ее решения стала женитьба Михаила. Поняв, что Миша для нее потерян навсегда, Вероника приняла предложение Глеба. Видела: влюблен без памяти. И партия хорошая: высокооплачиваемая работа, квартира, родители живут на другом конце страны. Словом, признаваясь Глебу в любви, девушка точно знала, чего хочет.
Первое время все было нормально. Молодожены научились жить вместе, притерлись в быту, мечтали о ребенке.
Ссоры между ними случались, но были непродолжительными. И чаще всего из-за того, что Вероника нет-нет, да и вспоминала Михаила. То встретила его в городе, то видела с женой, то он ей приснился. В такие минуты Вероника становилась сама не своя, плакала, говорила, что давно не любит своего одноклассника, просто не может забыть обиду.
Так продолжалось ШЕСТЬ лет.
Сначала Глеб ее жалел. Потом стал испытывать по поводу ее бывшего сильное раздражение. Затем имя «Миша» стало приводить мужа в бешенство. И, наконец, Глеб понял, что Вероника до сих пор любит Михаила и с большим трудом это скрывает. Ну, а раз в ее сердце живет другой, ему, Глебу, там места нет.
И мужчина стал подумывать о разводе. Вероника, слыша такие разговоры, просила прощения, заверяла, что мужу все это только кажется, и что она не собирается ничего менять в своей жизни.
– Поверь, я люблю только тебя, – говорила она мужу, – а он – это как плохая привычка. Периодически, но ненадолго возвращается.
Глеб хотел верить жене. Прощал. Старался забыть. Ведь он любил ее. Но последние события поставили точку в этом браке.
Михаил с женой разбились на машине. Родственников у них не было. И Вероника решила усыновить пятилетнего сына своего возлюбленного. Об этом она и сообщила мужу. Причем в виде ультиматума. Глеб был категорически против.
– Зачем? – кричал он, задыхаясь от бессилия.
– Я не могу позволить, чтобы сын Мишу рос в детском доме. Не могу и не хочу. Можешь подавать на развод. Одного прошу: подожди немного. Дай оформить документы. Мальчика быстрее отдадут в полную семью.
Глеб и Вероника развелись.
Она воспитывает приемного сына.
Глеб пока живет один. Недавно вспомнил, каким тревожным, напряженным был день накануне знакомства с Вероникой. «Видимо, это было предупреждение, которого я не понял», – подумал мужчина и с тех пор стал внимательнее относиться к самому себе…
И к подсказкам свыше…
P.S. Ставьте лайк и подписывайтесь на мой канал