«Моя свекровь привыкла приходить без звонка и выискивать пыль белым платочком. В следующий раз я приготовила “контрпробу”.» «Танюша, думаю, к твоей люстре прилипла дохлая муха. Или это изюм?» — голос Аллы Фёдоровны сочился такой приторной заботой, которая обычно полагается при сообщении неизлечимого диагноза. Я даже не повернулась от плиты, где шкворчали котлеты. Свекровь, как всегда, возникла в прихожей без звонка, воспользовавшись дубликатом ключа, который муж Володя «случайно» забыл у неё. «Это не изюм, Алла Фёдоровна», — спокойно ответила я, переворачивая мясо. — «Это камера наблюдения для микробов.» Свекровь застыла, её знаменитый белый платочек замер на полпути к верхней полке серванта. «Какая шутница», — прошипела она сквозь зубы, но всё равно настороженно посмотрела на люстру. — «Я же из лучших побуждений. Грязь — это застойная энергия. Вот почему у Володи карьера не движется.» «У Володи карьера не движется, потому что он играет в Танки на телефоне в складе вместо работы, а не из-за пыли», — парировала я, выкладывая котлеты на блюдо. В кухню вплыла Ангела, моя золовка. Тридцать четыре года, вечно «ищет себя», ногти — хоть окопы копай. Следом плёлся Павел Геннадьевич, мой свёкор, с выражением важности, как будто только что спас мир, хотя на деле просто припарковал служебную Тойоту. «Ой, Таня, опять котлеты?» — Ангела поморщилась. — «Мы теперь едим правильно. Мама говорит, жареное забивает чакры.» «А я думала, зависть и чужие банковские счета забивают чакры», — улыбнулась я, ставя блюдо на стол. — «Но если вы на диете, вода из-под крана свежая и хорошо хлорированная.» Ангела надула губы обиженно, но первой взяла вилку. Ужин пошёл по привычному сценарию: «жюри судит браконьера». Я — браконьер, виновная в посягательстве на их ненаглядного Володю. Сам Володя, тридцативосьмилетний «мальчик», сидел молча, уткнувшись в телефон, методично поглощая ужин, стараясь не привлекать внимания. В уголке за маленьким столом сидел мой Глеб. Ему тринадцать лет, худой как тростинка, носит очки с толстыми линзами. Родственники мужа его демонстративно игнорировали, словно он предмет мебели, да ещё и не очень подходящий. «Кстати о чистоте», — торжественно объявила Алла Фёдоровна, развёртывая снежно-белый платочек и проводя им по краю стола. Платочек остался чистым.
Она цокнула языком с досадой, но тут же нашла другой повод. — «Павел Геннадьевич сегодня подвозил Аркадия Семёновича, того самого знаменитого сатирика! Великолепный человек. Он сказал Паше: «Павел, вы соль русской земли, истинно народный тип!» Свёкор выпрямил плечи так гордо, что пуговица на рубашке едва не отлетела. «Да, Аркадий Семёнович меня ценит. Говорит, я его вдохновляю. Один интеллигент всегда тянется к другому», — торжественно объявил Павел Геннадьевич, подняв палец. — «Сатира — это не уколы в чужие мягкие места, Татьяна. Тут нужна тонкость.» Я отпила чаю и внимательно на него посмотрела. «Павел Геннадьевич, сатира — это искусство высмеивать человеческие пороки. Если сатирик вас хвалит — я бы не гордилась, а перечитала Гоголя. Может, для него вы — готовый Чичиков, только без экипажа.» Свёкор поперхнулся хлебом. Лицо покраснело, он замахал руками, пытаясь возразить, но из горла вырвалось лишь приглушённое сипение, словно визг сломанного паровоза. Как сдувшийся шарик, мечтавший стать дирижаблем. «Таня, ты жестокая», — вмешалась свекровь, похлопывая мужа по спине. — «Мы к тебе с открытым сердцем, с предложением, а ты в ответ — сарказмом.» «Какое предложение?» — напряглась я. Их предложения обычно стоили мне нервов и содержимого кошелька. «Жилищный вопрос», — торжественно возвестила Ангела, отодвигая пустую тарелку. — «Мама нашла вариант. Продаём вашу двушку и мамину однушку, покупаем большой дом за городом — и живём все вместе. Чистый воздух, простор. И Глебу хорошо — такой бледный, как обморочный мотылёк.» Я посмотрела на Глеба. Он не шелохнулся, но я заметила, что костяшки пальцев, сжавших книгу, побелели. «Ангела», — начала я сладко, — «биология учит, что симбиоз возможен, только если оба организма получают выгоду. У нас же это будет паразитизм. Ты не работаешь, Алла Фёдоровна ищет пыль, Володя играет в танчики. Кто этот “семейный очаг” тянуть будет? Я?» «Не груби так», — обиделась Алла Фёдоровна. — «У Володи есть перспективы. А дом — это семейное гнездо!» «У нас уже есть семейное гнездо. Это моя квартира, купленная до брака. И я в ней кукушек не пущу гнездиться.» «Ты эгоистка!» — взвыла свекровь, разыгрывая коронный номер.
— «Я сына вырастила, жизнь ему отдала! А ты… Кстати о чистоте! У тебя не только пыль… Хозяйка из тебя — ноль. Я, чувствую, кожей грязь!» Схватила платочек и кинулась к холодильнику — осматривать верхнюю полку. «Стоп», — сказала я, вставая. — «Алла Фёдоровна, inspections так любите? Замечательно. Проведём контрпробу. Профессиональную.» Я подошла к шкафу, достала рабочую сумку и вытащила портативную ультрафиолетовую лампу Вуда. Иногда брала её домой, чтобы проверять кота на лишай, но сегодня она понадобится для другой фауны. «Что это?» — подозрительно спросила свекровь. «Это лампа, выявляющая органические загрязнения, бактерии и плесень, невидимые глазу. У вас якобы стерильные руки и чистые намерения, а у меня грязный дом? Проверим. Володя, выключи свет.» Муж, жуя пряник, послушно щёлкнул выключателем. Кухня погрузилась в полумрак. «Начнём с вашего “белоснежного” платочка, которым вы только что вытерли стол после поручней в автобусе», — сказала я, включая лампу. В ультрафиолетовом свете выглядевший белоснежным платок вдруг засиял нездоровыми зелёно-коричневыми пятнами, будто карта звёздного неба галактики антисанитарии. «Ой!» — взвизгнула Ангела. «Видите эти пятна?» — прокомментировала я тоном лектора. — «Это органические остатки. Пот, жир, клетки кожи, а скорее всего — колонии стафилококка. С этим “флагом чистоты” вы как раз размазали бактерии по всему моему столу.» Навела луч на руки свекрови. В УФ-свете ладони светились, как у инопланетянина после радиоактивного дождя. «А вы говорили, что вымыли руки», — заметила я ядовито. — «Под ногтями — целый микробиологический музей.» Свекровь спрятала руки за спину, как школьница, пойманная на курении. «Это… это просто крем!» — выкрикнула она. — «Питательный крем!» «Конечно, питательный», — кивнула я. — «Для бактерий. Идеальная среда.» Я включила свет. Эффект был потрясающий. Вся надменность Аллы Фёдоровны отвалилась, как старая штукатурка. Она осталась сидеть, красная, теребя теперь уже “грязный” платочек в руках. «Фокусы», — проворчал Павел Геннадьевич. — «Шарлатанство. Аркадий Семёнович говорит, что нынче наука вся куплена…» И тут из уголка раздался тихий голос, вздрогнули все. «Мама, можно я скажу?» Глеб отложил планшет. Впервые за вечер он поднял глаза на родственников.
«А ты куда лезешь, щенок?» — фыркнула Ангела. — «Иди делай уроки…» «Продолжение сразу ниже, в первом комментарии.» «Моя свекровь приходила без звонка и искала пыль с белым платком. В следующий раз я подготовила ‘контр-испытание’.» «Танюша, мне кажется, у тебя на люстре прилипла мёртвая муха. Или это изюминка?»— голос Аллы Фёдоровны сочился той самой приторной заботой, которую обычно приберегают для сообщения неизлечимого диагноза. Я даже не отвернулась от плиты, где шкворчали котлеты. Как обычно, свекровь уже материализовалась в прихожей без звонка, воспользовавшись дубликатом ключей, который мой муж Володя «случайно» оставил у неё. «Это не изюминка, Алла Фёдоровна», — спокойно ответила я, переворачивая мясо. — «Это камера слежения за микробами.» Свекровь застыла, её знаменитый белый платочек замер на полпути к верхней полке шкафа. «Вот шутница», — пробормотала она сквозь сжатые зубы, хотя всё же с опаской взглянула на люстру. — «Я ведь из лучших побуждений. Грязь — это застойная энергия. Вот почему у Володи не идёт карьера.» «У Володи не движется карьерa, потому что он играет в Танки на телефоне в складе вместо работы, а не из-за пыли», — парировала я, укладывая котлеты на блюдо. В кухню влетела Ангела, моя золовка. Тридцать четыре года, вечно ‘в поиске себя’, и ногти настолько длинные, что можно окопы рыть. За ней следовал Павел Геннадьевич, мой свёкор, с выражением человека, только что спасшего мир, хотя на самом деле он всего лишь припарковал служебную Тойоту. «О, Таня, опять котлеты?» — поморщила нос Ангела. — «Мы теперь питаемся правильно. Мама говорит, жареное забивает чакры.» «А я думала, чакры забивает зависть и чужие банковские счета», — улыбнулась я, ставя тарелку на стол. — «Но если вы на диете, вода из-под крана свежая и хорошо хлорированная.» Ангела надула губы в обиде, но первой схватилась за вилку. Ужин проходил по привычной схеме: «жюри судит браконьера». Браконьером была я, виновная в посягательстве на их драгоценного Володю. Сам Володя, тридцативосьмилетний «мальчик», молча сидел, уткнувшись в телефон, и методично поглощал ужин, стараясь не привлекать внимания. В углу, за маленьким столиком, сидел мой Глеб. Ему тринадцать лет, худой как тростник, носит очки с толстыми линзами. Родственники мужа его демонстративно игнорировали, будто он мебель, и та не очень подходящая. «Кстати о чистоте», — драматично объявила Алла Фёдоровна, разворачивая белоснежный платок и проводя им по краю стола. Платок остался чистым. Она цокнула с досады, но тут же отыскала новую тему. — «Сегодня Павел Геннадьевич вёз Аркадия Семёновича, этого знаменитого сатирика! Великий человек. Он сказал Паше:
“Павел, вы соль русской земли, настоящий народный тип!”» Мой тесть расправил плечи с такой гордостью, что пуговица на его рубашке пискнула в знак протеста. — Да, Аркадий Семёнович меня ценит. Говорит, что я его вдохновляю. Один интеллектуал всегда тянется к другому, — торжественно заявил Павел Геннадьевич, подняв палец. — Сатира — это не уколы в задницы, Татьяна. Тут нужна тонкость. Я сделала глоток чая и внимательно посмотрела на него. — Павел Геннадьевич, сатира — это искусство высмеивать человеческие пороки. Если сатирик тебя хвалит, я бы не гордилась — лучше перечитала бы Гоголя. Может, для него ты готовый Чичиков, просто без коляски. Тесть подавился хлебом. Его лицо стало багровым. Он замахал руками, пытаясь возразить, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип, словно свисток сломанного паровоза. Как сдувшийся шарик, мечтавший стать дирижаблем. — Таня, ты злая, — вмешалась свекровь, похлопывая мужа по спине. — Мы к тебе с открытой душой, с предложением пришли, а ты с сарказмом. — Какое предложение? — напряглась я. Их предложения обычно стоили мне нервных клеток и содержимого кошелька. — Жилищный вопрос, — торжественно объявила Ангела, отодвигая пустую тарелку. — Мама нашла вариант. Продаём твою двухкомнатную квартиру и мамину однушку, покупаем большой дом за городом и все живём там вместе. Свежий воздух, простора много. И для Глеба хорошо — он такой бледный, как упавшая в обморок моль. Я посмотрела на Глеба. Сын не шелохнулся, но я увидела, как побелели костяшки пальцев, сжимавших книгу. — Ангела, — начала я сладко, — биология учит, что симбиоз возможен только когда выгодно обоим организмам. В нашем случае это будет паразитизм. Ты не работаешь, Алла Фёдоровна ищет пыль, а Володя играет в танки. Так кто же будет содержать это «семейное гнёздышко»? Я? — Не надо так грубо, — обиделась Алла Фёдоровна. — У Володи есть перспективы. А дом — это родовое гнездо! — Родовое гнездо у нас уже есть. Это моя квартира, купленная до брака. И кукушек я там не поселюсь. — Ты эгоистка! — закричала свекровь, начав своё фирменное выступление. — Я сына вырастила, всю жизнь ему отдала! А ты… О чистоте говоришь! Уверена, у тебя не только пыль. В хозяйстве ты — ноль. Я грязь кожей чувствую! Схватила платок и бросилась к холодильнику, готовясь осмотреть верхнюю полку. — Стоп, — сказала я, вставая. — Алла Фёдоровна, так любите проверки? Отлично. Проведём встречную — профессиональную. Я пошла к шкафу за рабочей сумкой и достала переносную ультрафиолетовую лампу Вуда. Иногда я брала её домой для проверки кота на лишай, но сегодня она пригодится по другому назначению. — Это что? — подозрительно спросила свекровь. — Это лампа, которая показывает органические загрязнения, бактерии и грибы, невидимые глазу. Вы говорите, ваши руки стерильны и помыслы чисты, а у меня дом грязный? Проверим. Володя, выключи свет. Муж, жуя пряник, послушно щёлкнул выключателем. Кухня погрузилась в полумрак. — Начнём с вашего “белоснежного” платочка, которым вы только что вытерли стол после поручней автобуса, — сказала я, включая лампу. В ультрафиолете платочек, что казался белоснежным днём, внезапно вспыхнул зловонно-зелёными и коричневыми пятнами.
Он походил на карту звёздного неба галактики антисанитарии. — Ой! — вскрикнула Ангела. — Видите пятна? — прокомментировала я тоном лектора. — Это органические остатки. Пот, жир, клетки кожи и, скорее всего, колонии стафилококка. Вашим этим “знаменем чистоты” вы только что размазали бактерии по моему столу. Повела свет на руки свекрови. В ультрафиолете ладони светились, как у инопланетянина после радиоактивного дождя. — И это вымытые руки, — заметила я ядовито. — Под ногтями у вас целый микробиологический музей. Свекровь спрятала руки за спину, словно школьница, пойманная с сигаретой. — Это… это крем для рук! — выдала она. — Питательный крем! — Конечно, питательный, — кивнула я. — Для бактерий. Идеальная питательная среда. Включила свет. Эффект был потрясающим. Самоуверенность Аллы Фёдоровны осыпалась, как штукатурка со старого фасада. Она сидела, краснея, комкая теперь уже “грязный” платочек. — Фокусы, — буркнул Павел Геннадьевич. — Шарлатанство. Аркадий Семёнович говорит, науку сейчас всю купили… И тут тихий голос в углу заставил всех вздрогнуть. — Мам, можно я скажу? Глеб отложил планшет. Впервые за этот вечер он поднял глаза на родственников. — Ты чего лезешь, молокосос? — фыркнула Ангела. — Иди делай уроки… — Продолжение чуть ниже в первом комментарии. «Танюша, мне кажется, к твоей люстре прилипла мёртвая муха. Или это изюм?» Голос Аллы Фёдоровны был пропитан той приторной заботой, которую обычно используют, сообщая неизлечимый диагноз. Я даже не повернулась от плиты, где шкворчали котлеты. Свекровь, как всегда, материализовалась в коридоре без звонка, используя дубликат ключа, который мой муж Володя «случайно» оставил у неё. «Это не изюм, Алла Фёдоровна», — спокойно ответила я, переворачивая мясо. — «Это камера слежения за микробами». Свекровь застыла, её знаменитый белый платочек замер на полпути к верхней полке шкафа. «Вот шутница», — пробормотала она сквозь зубы, но на всякий случай беспокойно посмотрела на люстру. — «Я ведь только хорошего хочу. Грязь — это разновидность энергетической стагнации. Поэтому у Володи карьера и стоит на месте». «Карьера Володи стоит на месте потому что он вместо работы играет в Танки на складе, а не из-за пыли», — парировала я, выкладывая котлеты на блюдо. В кухню вплыла Анжела, моя золовка. Тридцать четыре года, вечно «ищущая себя», с ногтями длиной, достаточной, чтобы вырыть траншею. За ней поминутно брёл Павел Геннадьевич, мой свёкор, с важным видом человека, только что спасшего мир, хотя на самом деле он всего лишь припарковал служебную Тойоту. «О, Таня, опять котлеты?» — сморщила нос Анжела. — «Теперь мы питаемся правильно. Мама говорит, что жареное закупоривает чакры». «А я думала, что чакры закупоривает зависть и чужие банковские счета», — улыбнулась я, ставя тарелку на стол. — «Но если ты на диете, вода из-под крана свежая и прекрасно хлорирована».
Анжела обиженно надула губы, но первой схватила вилку. Ужин прошёл, как обычно: суд присяжных над браконьером. Браконьером была я — та, что посягнула на их драгоценного Володю. Сам Володя, тридцативосьмилетний «мальчик», сидел молча, уткнувшись в телефон, методично ел и старался не привлекать внимания. В углу, за маленьким столиком, сидел мой Глеб. Ему тринадцать, худой, как тростинка, и носит очки с толстыми линзами. Родственники мужа его намеренно игнорировали, будто он мебель — и не самую удачно выбранную. «Кстати о чистоте», — демонстративно сказала Алла Фёдоровна, развернув свой ослепительно белый платочек и проведя им по краю стола. Платочек остался безупречно чистым. Она разочарованно цокнула языком, но тут же нашла новую тему. — «Павел Геннадьевич сегодня подвозил Аркадия Семёновича — того самого сатирика! Великий человек. Сказал Паше: ‘Ты, Павел, соль русской земли, настоящий народный типаж’». Свёкор расправил плечи, и пуговица на его рубашке жалобно скрипнула. «Да, Аркадий Семёнович меня ценит. Говорит, что я его вдохновляю. Один интеллектуал тянется к другому», — важно произнёс Павел Геннадьевич, подняв палец. — «Сатира — не то же самое, что делать людям уколы в задницу, Татьяна. Тут нужна утончённость». Я сделала глоток чая и внимательно на него посмотрела. «Павел Геннадьевич, сатира — это высмеивание человеческих пороков. Если сатирик тебя хвалит, я бы не гордилась — перечитала бы Гоголя. Вполне возможно, для него ты уже готовый Чичиков, только без экипажа». Свёкор поперхнулся хлебом, его лицо стало багровым. Он замахал руками, пытаясь возразить, но из горла вырвался только сдавленный хрип, похожий на гудок сломанного паровоза. Как сдутый воздушный шарик, мечтавший стать дирижаблем. «Ты злая, Таня», — сказала свекровь, похлопывая мужа по спине. — «Мы к тебе с добрыми намерениями, с предложением, а ты издеваешься». «Какое предложение?» — я напряглась. Их предложения обычно мне стоили нервов и денег. «Вопрос с жильём», торжественно объявила Анжела, отодвигая пустую тарелку. «Мама нашла вариант. Мы продаём твою двухкомнатную квартиру и мамину однокомнатную, и покупаем большой дом в деревне. Все будем жить вместе, на свежем воздухе. Это полезно для Глеба—он бледный, как мотылёк в обмороке.» Я посмотрела на Глеба. Мой сын не двигался, но я увидела, как побелели костяшки пальцев на руке, сжимающей его книгу. «Анжела», — начала я ласково, — «биология учит нас, что симбиоз возможен только когда оба организма получают выгоду. В нашем случае это было бы паразитизм. Ты не работаешь, Алла Фёдоровна ищет пыль, а Володя играет в Танки. Кто, по-твоему, должен содержать этот ‘домик’? Я?» «Почему такая грубость?» — фыркнула Алла Фёдоровна. — «У Володи есть перспективы. А дом был бы нашим семейным гнездом!» «У нас уже есть семейное гнездо. Это моя квартира, которую я купила до брака.
И я не собираюсь пускать туда кукушек.» «Ты эгоистка!» — взвизгнула свекровь, переходя к своему коронному номеру. — «Я вырастила сына, отдала ему всю жизнь! А ты… О чистоте говоришь! Я уверена, что в этом доме не только пыль. Как хозяйка ты — ноль. Я кожей чувствую грязь!» Она снова схватила платок и бросилась к холодильнику, явно намереваясь провести ревизию верхней полки. «Стоп», — сказала я, вставая. — «Алла Фёдоровна, вы так любите проверки? Отлично. Давайте сделаем встречную экспертизу. Профессиональную.» Я подошла к шкафу, где держала рабочую сумку, и достала переносную ультрафиолетовую лампу Вуда. Иногда я приносила её домой, чтобы проверить кота на лишай, но сегодня она пригодится для другой фауны. «Что это?» — осторожно спросила свекровь. «Это лампа, которая выявляет органические загрязнения, бактерии и грибы, невидимые невооружённым глазом. Ты утверждаешь, что у тебя стерильные руки и чистые помыслы, а мой дом грязный? Проверим. Выключи свет, Володя.» Муж, жуя пряник, послушно щёлкнул выключателем. Кухня погрузилась в полумрак. «Начнём с твоего ‘белоснежного’ платка, которым ты только что вытерла мой стол, а до этого, вероятно, держалась за поручни в автобусе», — сказала я, включая лампу. В фиолетовом свете платок, который днём казался совершенно белым, вдруг засветился ядовито-зелёными и коричневыми пятнами. Он стал похож на звёздную карту из галактики санитарного ужаса. «Ой!» — пискнула Анжела. «Видишь эти пятна?» — пояснила я тоном лектора. — «Это органика. Пот, жир, клетки кожи, а скорее всего ещё и колонии стафилококка. Этим ‘флагом чистоты’ ты только что размазала бактерии по всему моему обеденному столу.» Я направила луч на руки свекрови. В ультрафиолете её ладони светились, как у пришельца после радиоактивного дождя. «А ты говоришь, что мыла руки», — сухо заметила я. — «Под ногтями у тебя целый музей микробиологии.» Свекровь спрятала руки за спину, как школьница, пойманная с сигаретой. «Это… это просто крем для рук!» — выпалила она. — «Питательный крем!» «Ну да, питательный», — кивнула я. — «Для бактерий. Идеальная среда.» Я включила свет. Эффект был великолепен. Самоуверенность Аллы Фёдоровны спала с неё, как штукатурка со старого фасада. Она сидела красная, теребя в руках свой ‘грязный’ платок. «Это фокус», — пробурчал Павел Геннадьевич. — «Шарлатанство. Аркадий Семёнович говорит, сейчас наука вся продаётся…» И тут тихий голос из угла вздрогнули все присутствующие. «Мам, можно я скажу?» Глеб отложил планшет. Впервые за вечер он поднял глаза на родственников. «А ты куда лезешь, мелкий?» — фыркнула Анжела. — «Иди делай уроки.» «Я как раз читаю блог этого самого писателя, Аркадия Семёновича»,
— сказал Глеб, поправляя очки. Его голос дрожал, но он говорил чётко. «Сегодня он выложил новый рассказ. Он называется “Кобылы возница”.» «Какая кобыла?» — нахмурился мой тесть. «Он пишет обо мне возвышенно!» «Можно я прочитаю?» — спросил Глеб и, не дождавшись разрешения, начал читать с экрана. «‘Мой водитель Паша — выдающийся экземпляр. Существо, сотканное из бахвальства и дешёвого табака. Он уверен, что мы друзья, хотя я держу его только потому, что он забавно ворует бензин компании, думая, что я этого не замечаю. Паша обожает поучать свою невестку, хотя не отличит Шопенгауэра от дверной щеколды. Сегодня целый час он рассказывал мне, как они с женой планируют “выжать” — цитирую — квартиру у “того медика с багажом”. Во время этой же поездки Паша умудрился проехать на три красных светофора, пялясь на билборды с пельменями…’» На кухне воцарилась тишина. Не звенящая, а тяжёлая, липкая, такая, что наступает, когда кто-то громко испустил газы в переполненном лифте. Лицо Павла Геннадьевича медленно стало цвета перезревшего баклажана. Он открыл и закрыл рот, как выброшенная на берег рыба, но не издал ни звука. «Это… это клевета!» — наконец прохрипел он. «Я подам в суд!» «В комментариях есть фото вашей служебной машины с номером», — безжалостно добавил Глеб. «Подписано: “Колесница жадности.”» Алла Фёдоровна вскочила, опрокинув стул. «Собирай вещи, Паша! Нас здесь оскорбляют! Мы пришли с открытой душой, хотели объединить семью, а они… Глеб, ты злой мальчик! Вылитый твоя мать!» «Вылитый мать», — согласилась я, чувствуя, как меня переполняет горячая волна гордости. «Умная, честная и чистая.» «А ты, Володя?» — заверещала свекровь, повернувшись к сыну. «Ты позволишь так унижать своего отца?» Владимир, который весь вечер старался стать невидимым, наконец поднял голову. Он посмотрел на мать, на следы фальшивых сливок на её руках, на отца, только что публично осмеянного своим кумиром, а потом на меня. «Мама», — тихо сказал он. «Ну… это правда. Папа действительно говорил про бензин. И вы действительно вслух обсуждали квартиру.» Это был бунт. Слабый, робкий — но бунт. «Моя нога больше не переступит этот порог!» — Алла Фёдоровна схватила сумку. «Анжела, мы уходим!
Твоя жена, Володя, — ведьма, а её сын — шпион!» Они выкатились из квартиры шумно и нелепо, натыкаясь друг на друга в узком коридоре. Тесть забыл кепку, вернулся за ней, встретился взглядом с Глебом, плюнул и снова сбежал. Когда дверь с грохотом захлопнулась, я медленно выдохнула. Володя молча начал убирать со стола. Он знал, что сегодня лучше промолчать и помыть. Я подошла к Глебу и обняла его за худые плечи. Он уткнулся носом мне в живот, как когда был маленьким. «Спасибо, сын», — прошептала я, поглаживая его упрямые вихры. «Ты их полностью уничтожил. Как ты вообще нашёл этот блог?» Глеб поднял глаза, поправил очки — и в них вспыхнула проказливая искорка, которую я не видела давно. «Мам, я подписан на него уже полгода. Дед Паша так хвастался, что я решил проверить. И сегодня пришло уведомление о новом посте. Я подумал… пришло время.» Я посмотрела на него и почувствовала, как к горлу подступил ком. Мой маленький, тихий защитник. Пока я боролась с ними иронией и ультрафиолетом, он нанёс точечный удар правдой. «Ты мой герой», — сказала я, и слёзы наконец покатились по щекам. Не от обиды, а от огромного облегчения. Глеб улыбнулся, неловко вытер мою щёку ладонью и сказал: «Мам, не плачь. Если дед Паша снова полезет со своими “планами”, мы просто напишем в комментариях под тем постом, как всё было на самом деле. Пусть люди знают, какой он на самом деле “соль земли”.» Я засмеялась сквозь слёзы. Победила справедливость—и у неё было лицо тринадцатилетнего мальчика в очках, который любит маму больше, чем боится жестоких взрослых.